Вопрос – половинка сердца - София Лундберг

была темно-синяя, натянутая до самых бровей шапка. Они стояли совсем близко друг к другу, ее руки гладили его по спине. Головы ритмично двигались в страстном поцелуе.

Элин огляделась, пошарила по земле рукой и, нащупав камень, со всей силы швырнула его в целующуюся парочку. Камень со стуком приземлился среди других камней на берегу, и парочка расцепила объятия.

– Что это было?

У Элин перехватило дыхание. Она узнала этот приглушенный мужской голос. Тут же вскочила и, пригибаясь, пулей дунула в лес. Ее ноги мчались по устилавшей землю хвое, перепрыгивали через торчащие корни и огибали изогнутые стволы сосен, словно флажки на слаломной горке. Наконец она остановилась и прислушалась. Шум волн и скрип гальки под ногами удаляющейся парочки. Никаких голосов. Никто не гнался за ней. Элин с облегчением опустилась на землю, по-турецки скрестив ноги. Достала из кармана джинсов клочок бумаги и огрызок карандаша. Задумчиво повертела карандаш в пальцах и дописала еще несколько размашистых строк к тем, что уже там были:

У мамы появился мужчина. Просто чтоб ты знал. Пака ты там сидишь и гниешь в своей тюрьме, она целуется с другим. Это просто атвратительно. Вазвращайся. Твое место здесь. Хотя ты, наверное, и так это знаешь. Я надеюсь, что ты раскаиваешься. И больше не будешь пить. Мама – самая лучшая. Пайми же это наканец. А не то будет поздно.

Она уставилась на слова, перечитала их несколько раз. Потом вернулась к началу письма, пестревшему сплошными знаками вопроса:

Привет, папа! Пачему ты не пишешь? Ты савсем не скучаешь по мне? Не скучаешь по Эрику с Эдвином? Разве тебе не интересно, как мы тут живем? Ты вспоминаешь о нас хоть изредка? Я могу сказать палиции, что иногда ты бываешь харошим.

Она скатала бумажку в круглый маленький шарик. Огляделась, раздумывая, куда бы его запулить, но рука словно онемела. Эти слова ей надо было излить. Она подумала и запихнула бумажку обратно в карман. Туда же убрала обгрызенный карандаш. После чего легла на спину и принялась смотреть, как ветер играет с облаками в небе. Смотрела на чаек в вышине, на то, как они парят, расправив крылья. Как бы ей хотелось стать птицей. Летать, порхать, нырять. Не думая ни о чем. Она раскинула руки в стороны, покрутила туда-сюда головой и закрыла глаза.

– Элин! Элин! Что с тобой случилось?!

Пронзительный крик выдернул ее из дремоты. Она подскочила и увидела бегущую к ней от берега Марианну. Рядом с матерью уже никого не было.

– Тебе плохо? Ты заболела? – Марианна бросилась к дочери и упала рядом с ней на колени.

Элин сердито отпихнула руку матери, не дав ей коснуться своей щеки:

– Не трогай меня!

– Я подумала, что ты умерла. Ты так странно лежала… – Марианна глядела на нее расширившимися от ужаса глазами. – Я так испугалась. Чем ты тут занимаешься?

– Ничем. А ты что тут делаешь?

– Просто гуляла по берегу. Погода сегодня хорошая. Но сейчас уже холодно, пора домой.

Элин вскочила и быстро зашагала прочь.

Марианна побежала за ней следом:

– Подожди, Элин! Пойдем домой вместе.

Вместо ответа Элин прибавила скорость, переходя на бег. Все быстрее и быстрее. Ее куртка развевалась на ветру, словно плащ на супергерое.

По щекам текли слезы. Острые камни впивались в ноги через тонкие подошвы туфель, но это не мешало ей мчаться дальше. Она не знала, почему плачет. Должно быть, потому что со всей ясностью вдруг поняла, что пришел конец всему. Конец их семье. Конец тому небольшому, единственно нормальному, что у нее было.

Слезы душили, не давая дышать, и она остановилась. Оперлась руками о ствол дерева и принялась яростно пинать его ногами. Пальцы ныли, матерчатые туфли служили плохой защитой от ударов, но слезы все сильнее текли из глаз, и вовсе не от боли. Она плакала, чтобы дать выход душившим ее рыданиям. Она плакала, потому что внутри больше не было места для слез. Вся ее душа до краев была переполнена мерзким зловонным дерьмом.

Наконец Марианна догнала ее. Элин обняли худые мамины руки, совсем близко зазвучал ее шепот:

– Дружок, ты чего такой грустный? Что с тобой случилось?

Элин не ответила и заревела с новой силой, хлюпая и сморкаясь, слезы ручьями текли по щекам, затекая в уголки рта. Она вытирала их рукавом кофты. Марианна прижала ее к себе, баюкая и что-то успокаивающе шепча.

– Ну же, пойдем домой. Я приготовлю тебе горячего шоколада.

– У нас же нет молока, – всхлипнула Элин и шумно втянула носом сопли. Щеки покрылись полосками от грязных рук, которыми она не переставала вытирать слезы.

– А вот и есть! Я стащила из кафешки пакет Oboy.

Элин ошарашенно уставилась на расплывшуюся в улыбке Марианну.

– Ты? Стащила?

– Ага, и я тоже. Нас всех давно пора посадить в тюрьму. Всех скопом. Мерзавцы – вот мы кто.

Элин нерешительно улыбнулась:

– Но мама…

– Да брось ты, что мы с тобой, горячего шоколада не заслужили, что ли? А лучше всего знаешь что? То, что с украденным пакетом какао нам даже молока не потребуется. Только вода. Обычная вода. Бесплатная вода. Ха-ха!

Элин еще разок вытерла слезы насквозь промокшим рукавом. Кружка горячего шоколада. Она даже припомнить не могла, когда в последний раз пила такое. Осторожно взяла Марианну за холодную ладонь. И они вместе отправились домой. Элин шла рядом и как маленькая держала маму за руку.

Нью-Йорк, 2017

Ты успеешь прежде со мной пообедать? В том маленьком итальянском ресторанчике, который тебе так нравится?

Элин, недоумевая, смотрит на экран смартфона, на котором только что высветилось сообщение. Прежде? Что Сэм хотел этим сказать? Разве они о чем-то договаривались? Она задумывается и получает дружеский тычок в бок от Джо. От неожиданности она подпрыгивает и поднимает фото камеру. На столе – композиция из белого фарфора, за столом – создательница серии комиксов, вся в черном. Руки скрещены на животе, прическа под пажа, лоб прикрывает короткая челка с ровными краями, словно ее подрезали ножом.

Элин делает несколько снимков, показывает, дает указания. Женщина меняет позу, стилист на несколько миллиметров сдвигает фарфор на столе, едва заметно глазу. Но Элин думает только о том, что же она забыла. Телефон лежит на столе рядом с ноутбуком, экран по-прежнему темный.

– Сойдет, – говорит она, хотя вовсе не уверена, что снимки действительно получились хорошими.

Женщина осторожно отодвигается от стола. Люди в комнате начинают расходиться. Элин извиняется, хватает телефон