Первые грозы - Лана Кузьмина

а он очень хорошо знал, что значит долго ждать того, что в конце-концов не случится. Потом перед глазами появились наличники, которые он хотел покрасить в белый цвет. Даже баночку краски прикупил. Сегодня не поедет, глядишь, зарядят через неделю дожди. Какая уж там покраска. Витя не сдержался, почти вслух выругался.

Отчим прищурился, взглянул пристально и добавил:

— Сегодня всё сделаем, покатишься завтра с утра в свою деревню. Понял?

«Ну да, конечно! — подумал Витя. — Он ведь из вредности не отпустит».

Ведь и правда лучше бы не отпускал. Тогда не узнал бы Витя ничего о своём прошлом и жил бы согреваемый мыслью о героически погибшем отце.

Дело в том, что была у Вити тётя Лена, сестра отца. Жили они в одном городе и сотни раз встречались на улице. С её дочкой Таней Витя и вовсе учился в одной школе. Встречаться они встречались, а друг друга не узнавали. Витя вообще не знал, что у него есть родственники кроме мамы и бабушки, а тётя Лена понятия не имела как выглядит выросший племянник да и общаться с ним и его мамой ей совсем не хотелось.

Так получилось, что в ту субботу, когда Витя ни при каких обстоятельствах не должен был остаться в городе, у тёти Лены был день рождения, да не простой, а юбилей. По этому поводу она собирала гостей, и приехали даже те, кого она годами не видела. Приехал и высокий мужчина лет сорока. Он шёл через вокзальную площадь с букетом цветов в руке, когда в него со всего маху влетел лопоухий подросток с радостно-пронзительным криком: «Батя!»

Если бы Витю попросили назвать самый радостный момент своей жизни, то он непременно вспомнил бы про те несколько секунд между узнаванием своего якобы погибшего отца и горьким пониманием того, что тот не желает иметь с ним ничего общего.

Отец был легко узнаваем. Тот же взгляд что на старом фото, только усы исчезли, поредели волосы, наметилось небольшое брюшко. Позднее Вите станет стыдно. Как мог он, четырнадцатилетний пацан, представить, что его отец инсценировал свою смерть, потому что выполнял задание государственной важности и теперь, когда секретность снята, поспешил наконец к любимой жене и сыну, даже цветы прихватил.

Жизнь оказалась банальней и грустней выдумки. Мужчина мягко отцепил от себя Витю, вгляделся в его лицо и, скривившись то ли от боли, то ли от досады, произнёс:

— Ну, ты что в самом деле?

Из этих его слов было совершенно непонятно, как относится он к нежданной встрече. Ясно одно — радости в них не слышалось. Витя застыл.

— Витя? Да? — произнёс отец, как будто у него в городе жила целая рота сыновей. — Видишь ли, в чём дело…

— Ты не погиб? Да? — стоило остановиться и промолчать, но Витю понесло. — К нам с мамой вернулся?

Отец потёр переносицу:

— Ты же взрослый мужик… да… а глупости какие-то… погиб, скажешь тоже. Впрочем, она тебе ничего не говорила?

— Чего не говорила? — у Вити пересохло во рту.

Отец вздохнул:

— Ладно, давай по-взрослому. Без мамочек всяких. Сказать не могла… в общем, слушай. Твоя мама меня очень сильно обидела. То есть не обидела, я думал, что обидела… фу, сложно-то как…

Витя ощутил досаду. Взрослый мужик, военный, а мнётся как стыдливая девчонка.

— Ладно, давай откровенно, — отец присел на лавку, отложил букет и запустил ладони в поредевшую шевелюру. Ухватился за остатки волос и таким нехитрым способом придал себе решительности.

— В общем, я решил, что она мне изменила, — выпалил он на одном дыхании. — Потом выяснилось, что нет, но я уже не хотел возвращаться.

— Другую нашёл? — со знанием дела спросил Витя.

— Да, нет, — отец принялся теребить манжет куртки. — Просто ты знаешь, я такую свободу ощутил, как будто из многолетнего плена вышел. Понимаешь?

— Не понимаю.

— Как не понимаешь? Взрослый уже. Просто твоя мать, она такая, такая… только не обижайся, мямля. У неё и мнения своего нет. Ходит только в рот заглядывает. Как у Райкина, впрочем ты не знаешь… она тебя с открытым ртом слушает и во всём соглашается. Не обижайся только.

«Сам-то кто! Сидишь, мнёшься!» — подумал Витя. Его начала накрывать злость. Не из-за того ли, что отчасти отец был прав. Мама своего мнения никогда не имела. Вон как на отчима смотрит! Что скажет, то и сделает! Витю самого частенько бесила мамина беспомощность. Один раз он даже накричал на неё в порыве гнева, а она заплакала. Тогда Витя грохнул об пол чайник. Мамины слёзы раздражали его больше беспомощности. Потом стало стыдно. Ему всегда бывало стыдно за свои приступы агрессии. Он выскочил из квартиры и, сидя во дворе, смотрел на окна и думал о том, как она плачет. Но подняться и успокоить не мог, просто не умел.

— Хорошо, — с трудом сдерживаясь, сказал Витя. — С этим ясно. А как же я?

— А что ты? — отец искренне удивился.

— Её ты бросил, а я? Любил и разлюбил?

— Вить, но всё ж не так…

— Как? — Витя не отступал.

— Она не позволяла.

— Она же мямля! — засмеялся Витя. — Как она могла запретить?

Отец беспомощно развёл руками. Ответа у него не было. Тут на Витю накатило.

— Сволочь! — прошипел он. — Катись отсюда!

— Ты чего? — отец поднялся, схватил букет. — Чокнутый!

— Катись! — ещё громче заорал Витя. — Катись, пока не вмазал!

— Точно псих, — отец зашагал прочь.

— И запомни, — неслось ему в спину. — Ты мне никто! Мой отец был героем и погиб, выполняя задание! Другого у меня нет и не будет!

Мужчина прибавил шагу, а Витя вывалил содержимое рюкзака на лавку и принялся отрывать от него заплатки. В этот момент к нему и подбежал Лёша. Потом Витя ехал в автобусе, пытаясь забыть, и ему это почти удалось. По крайней мере о той встрече он никому никогда не рассказывал.

Глава 11

Ню была человеком увлекающимся. Порой даже слишком. В шесть лет выучила все до единого названия динозавров, в десять могла начертить по памяти карту звёздного неба. Увлечения накрывали её волнами, погружали в самую глубину, а примерно через год они становились скучны, и Ню вгрызалась во что-то новое, например в корейский язык, который неожиданным образом не казался скучным. «Корейский» период её жизни длился уже третий год, грозя стать делом всей жизни. После школы Ню мечтала поступить на востоковедческий факультет.

Она уже умела бойко писать на корейском с кучей ошибок, а произношение довело бы до обморока любого корейца, хоть южного, хоть северного. Ню иллюзий не строила и занималась языком в любое