Фрамлейский приход - Энтони Троллоп

С этим тезисом я спорить не могу, но советовал бы каждому, выбирающему род занятий, избегать тех, что требуют извиняться на каждом шагу – извиняться или утверждать свое право силой. Мои молодые читатели, возможно, ответят, что не намереваются идти в судебные приставы, но разве то же самое не относится и к некоторым другим жизненным стезям?

Леди Лофтон прислала Марку записку с просьбой зайти к ней на следующее утро, и он сразу после завтрака отправился во Фрамли-Корт. Легко вообразить, что на душе у него было невесело, однако он согласился с замечанием жены, что в холодную воду страшнее всего окунуться, а дальше уже полегче. Леди Лофтон не из тех, кто будет вечно попрекать его позором, какими бы ледяными ни были ее первые слова. Войдя к ней, он изо всех сил старался держаться как обычно, но знал, что у него это не получается. Порядочный человек, оступившись, не может не стыдиться своего падения. Тот, кто не испытывает в таком случае стыда, теряет право называться порядочным человеком.

– Очень неприятная вышла у вас история, – сказала леди Лофтон сразу после приветствия.

– Да, – ответил он. – Бедной Фанни пришлось очень тяжело.

– Что ж, всем иногда выпадают маленькие горести, и дай нам Бог не пострадать от чего похуже. Сама она, я уверена, жаловаться не станет.

– Она, жаловаться!

– Да, знаю, это не в ее характере. А теперь, мистер Робартс, мне осталось сказать только одно: надеюсь, вам и Лофтону знакомства с негодными людьми хватило на всю жизнь, ибо я совершенно убеждена, что ваш бывший друг мистер Соуэрби – негодный человек.

Соединить имя Марка с именем сына было величайшей добротой. Это смягчило упрек и представило дело в таком свете, что теперь даже Марк мог говорить о нем без смущения. Однако чем добрее была к нему леди Лофтон, тем сильнее он осуждал себя сам.

– Я вел себя очень глупо, – сказал он, – очень глупо и очень скверно.

– Да, мистер Робартс, очень глупо, на мой взгляд, скажу честно, но больше вам себя винить не в чем. Я подумала, что нам надо один раз все обсудить и больше никогда к этому не возвращаться.

– Господь да благословит вас, леди Лофтон, – проговорил он. – Ни у кого еще не было такого друга, как вы.

В продолжение всего разговора она была необычно тиха и говорила без всегдашнего своего оживления, ибо сегодня ей предстояло еще одно дело, куда более трудное. Однако от похвалы она немного оживилась, ибо такие слова были ей по сердцу. Леди Лофтон и впрямь любила считать себя добрым другом.

– Надеюсь, вы отплатите мне за дружбу тем, что придете сегодня обедать; и Фанни приведете, конечно. Я не приму никаких отговорок. Все совершенно решено, и у меня есть особая причина желать, чтобы вы сегодня обедали у меня.

Последние настойчивые слова она произнесла, увидев по лицу викария, что тот ищет предлог отказаться. Бедная леди Лофтон! Ее враги – ибо даже у нее были враги – утверждали, что приглашение на обед – единственный известный ей способ выказать расположение. Однако позвольте спросить ее врагов: разве этот способ хуже иных?

Разумеется, такого приказания Марк ослушаться не мог и пообещал прийти с женой на обед, а сразу после его ухода леди Лофтон велела подавать карету.

В продолжение всех этих событий Люси Робартс оставалась в Хогглстоке и ухаживала за миссис Кроули. Причин возвращаться во Фрамли у нее не было, потому что Фанни одним и тем же письмом известила ее о нашествии филистимлян и об их изгнании – а также о том, кто явился спасителем.

«Так что из-за этого не приезжай, – гласила записка, – но все равно приезжай, как только сможешь, мы все очень по тебе соскучились».

На следующее утро Люси, как обычно, сидела рядом со старым креслом, в которое недавно перевели больную. Жар спал, и миссис Кроули постепенно восстанавливала силы; впрочем, сильвербриджский врач предостерег, что при попытке слишком быстро встать на ноги она вновь сляжет надолго.

– Я уверена, что завтра смогу все делать сама, – сказала она, – и тогда, милая Люси, мне больше не придется удерживать вас вдали от дома.

– Вы так спешите от меня избавиться; наверное, мистер Кроули жаловался на сливки у себя в чае.

Мистер Кроули однажды заметил, что, по его твердому убеждению, в дом украдкой проносят молочные припасы, поскольку он явственно различил в чае вкус сливок, а не молока. Так как сливки в чай наливали далеко не первый день, мисс Робартс составила не самое высокое мнение о его наблюдательности.

– Ах, знали бы вы, что он говорит у вас за спиной!

– А что он говорит обо мне? Знаю, вы не отважитесь сказать мне всё.

– Нет, не отважусь; вы не поверите, что он может такое говорить. Он сказал, что, если бы сочинял поэму о женственности, вы стали бы героиней.

– С молочником в руке, а еще лучше пришивающей пуговицы к его рубашке. Но он никогда не простит мне бараньего бульона. Он прямо изобличил меня во лжи. И кстати, вполне справедливо.

– Он сказал мне, что вы – ангел.

– Боже милостивый!

– Ангел-хранитель. И это правда. Я почти готова радоваться, что заболела, потому что через это вы стали мне другом.

– Но мы могли бы подружиться и без вашей болезни.

– Нет, со времени замужества я ни с кем не сблизилась, пока болезнь не привела вас ко мне; иначе я бы вас и не узнала по-настоящему. Как мне с кем-нибудь сблизиться?

– Но теперь же все будет иначе? Пообещайте мне, миссис Кроули. Вы ведь станете приезжать к нам во Фрамли, как поправитесь? Не забывайте, вы мне обещали.

– Вы у меня вытянули обещание, когда я по слабости не могла возразить.

– И заставлю вас его сдержать. Мистер Кроули тоже может к нам заглядывать, если захочет, но вы будете нас навещать, хочет он того или нет. И я не желаю ничего слышать про старые платья. Старые платья так же хороши для Фрамли, как и для Хогглстока.

Из этого видно, что Люси и миссис Кроули за время ее болезни сошлись очень близко, как бывает (или должно быть) между женщинами, на целый месяц запертыми в одной комнате.

Разговор продолжался, пока за окном не послышался стук колес. Большой дороги вблизи не было, и экипажи проезжали нечасто.

– Это наверняка Фанни, – сказала Люси, вскакивая со стула.

– Лошади две, – ответила миссис Кроули, у