Рольф в лесах. Лесные рассказы - Эрнест Сетон-Томпсон

на задние лапы и прыгнул ему навстречу, и копье пробило ему грудь. Но он прыгнул со всей силы, скользнул по древку, и Буасселье упал. Тогда Курто своими ужасными острыми клыками рассек кожаный камзол, разорвал ремень шлема и перегрыз горло упавшему противнику. Они покатились, сцепившись, и их алая кровь так и хлестала – огромный страшный волк и отважный сильный человек. И погибли они вместе.

13

Тогда зазвенели громадные колокола Нотр-Дама, и сначала веселым был их перезвон, а потом перешел в похоронный. Затем колокола запели «Gloria in Excelsis». Толпа принялась прыгать через заграждения. Волков – было их три сотни – выложили рядами. А на высоком катафалке, покрытом красным и черным, лежало тело Курто – высоко-высоко, чтобы все его видели.

Герольд протрубил в трубу перед королем и пропел, обращаясь ко всему свету:

Курто погиб!

Пал великий страшный волк!

Приходите и смотрите.

Кончилось его царство!

Господь не забыл народа Своего!

Приходите и смотрите!

И весь город потянулся смотреть – все хотели собственными глазами увидеть, что Курто и вправду мертв.

Отслужили и печальную службу по доблестному Буасселье, по избавителю. Однако город был охвачен ликованием, а не печалью.

Так началась для Франции прекрасная новая пора. Именно тогда в Орлеане появилась Дева[58], ниспосланная Господом. И что сделал Буасселье с парижскими волками, то небеснорожденная Дева вскоре сделала с волками английскими.

Чудесная новая пора началась для Франции – ценой благородной жертвы.

Любовь пантеры

У рассказа «Любовь пантеры» своя неповторимая история. Лет пятьдесят назад я прочитал об удивительных приключениях в пустыне, о дружеском союзе между заблудившимся солдатом и самкой леопарда. Это произвело на меня глубокое впечатление.

Недавно я попытался найти этот рассказ, но не мог вспомнить ни автора, ни названия. Поэтому я записал его по памяти и назвал «Любовь пантеры». А затем, завершив свою версию, я все же нашел первоначальную историю. Это «Страсть в пустыне» Оноре де Бальзака. Однако мой пересказ настолько мало напоминает бальзаковский сюжет, не считая основной мысли, что я все же решил опубликовать свой вариант, принеся подобающие извинения выдающемуся французу.

Это был старый, закаленный в боях французский солдат – тот, кто рассказал мне эту историю. Его лицо покрывали морщины и пятна от ветра и непогоды, его широкие плечи сутулились, одной руки недоставало, одна нога была короче другой. Но его глаза, это зеркало души, пылали отвагой и стойкостью, которые, должно быть, лет пятьдесят назад сделали из него идеального солдата. В его манере держаться сквозили простота и достоинство, а когда я посмотрел в его доброе, волевое лицо, то сразу понял, что он говорит мне правду.

Родом он был из Прованса и встал под знамена Наполеона в том злосчастном походе в верховья Нила. Было ему тогда двадцать два года, и, когда он это сказал, я тут же нарисовал себе истинного Адониса.

А потом я сыграл с ним ловкую шутку. Я заказал vin champagne. О, как играет оно на струнах жизни, как развязывает язык, как бряцает на арфе памяти.

Я не ошибся. И эту историю рассказываю такой, какой она дошла до меня.

Я был тогда молод и порывист. Страдал после тяжкого разочарования в любви. Потому я и пошел в армию, ведь колдовское имя Бонапарт завоевывало в то время восхищение всех сильных и храбрых людей. И вот мы отплыли в земли Сфинкса, и я был немало удручен, когда обнаружил, что завербовался под командование не самого Наполеона, а генерала Дезе, которому приказали разорить Верхнее Царство.

Однако арабы-магрибианцы, скакавшие все до единого на легконогих конях и чувствовавшие себя дома на песчаных просторах, были совсем не то же, что вялые домоседы-феллахи по берегам Нила. Они нападали на нас нежданно-негаданно, угоняли наших верблюдов и тем самым буквально добивали нас, когда мы были и без того слабы, а если мы шли на них в наступление, они уносились на своих пустынных жеребцах быстрее пустынного ветра, поднимая целую бурю песка и пыли, которые слепили нам глаза.

Однажды ночью, когда они напали, я стоял на посту. Остальных наших часовых перебили, а меня взяли в плен. Погрузили на вьючного мула и увезли. А после долгого двухдневного перехода, когда я уже решил, что мне не спастись, они остановились в оазисе у источника под пальмами; все до единого люди, все лошади падали с ног от усталости. Там они улеглись спать.

Часовых не выставили, на страже в ту ночь не было ни одного араба. Я был поглощен беспокойными мыслями о побеге, и это не давало задремать. Руки и ноги у меня были связаны веревками, и, увидев, какое глубокое оцепенение напало на наш отряд, я подобрался к ближайшему из своих спящих похитителей. Зубами вытащил ятаган и после бесконечных бесшумных мучений зажал его между колен. Им я перепилил веревки, связывавшие руки. Освободившись таким образом, я разрезал путы на ногах и выпрямился во весь рост.

При тусклом свете звезд я тихо и быстро прихватил себе ружье, ятаган и кинжал, вдоволь патронов, а еще мешок овса и сумку сушеных фиников.

Кони были привязаны рядом. Все были чистокровные, так что я взял первого попавшегося и, проворно и бесшумно вскочив в седло, направил коня прочь. Сначала я пустил его шагом, чтобы не поднимать шума, но едва мы очутились достаточно далеко от лагеря, как я пришпорил его, и мы пустились галопом – великолепным галопом, поскольку впереди маячила свобода.

Той ночью луны не было, а Полярную звезду скрывал туман. Мы, солдаты, слабоваты в астрономии, но я был уверен, что вон та яркая звезда – Утренняя, а по ней всегда находят восток. Поскольку я знал, что все подразделения моих товарищей сейчас далеко на востоке, я направлял скакуна именно в ту сторону и без устали пришпоривал его – и мчался, и мчался. Эта звезда стала для меня путеводной.

Наконец моя звезда склонилась к горизонту далеко впереди – и по какой-то удивительной причине, которую я не понял, полоса света разгорелась над горизонтом с противоположной стороны, далеко позади меня.

Увы мне с моей глупостью! Та звезда и правда была Венера, но на западном небе. Я часто задумывался: была ли то простая случайность или же тогда Венера в самом деле была моей путеводной звездой, истинной звездой моей души?