Рольф в лесах. Лесные рассказы - Эрнест Сетон-Томпсон

ей спину, голову, морду. Она любила прикосновение дружеской руки, и нескольких поглаживаний хватало, чтобы она начинала тереться о меня головой и громко мурлыкать или в экстазе кататься по земле у моих ног.

За несколько дней страх, что она собирается убить меня, развеялся. Через две недели мы стали близкими друзьями и не разлучались ни на день и ни на час. Она сама раздобывала себе мясо и воду и неизменно делилась со мной. Много фиников, сухое мясо и вода обеспечивали мне неплохое пропитание. Я все больше проникался мыслью, что за этими глазами-самоцветами прячется душа, душа женщины, и я все чаще звал свою пантеру Миньоной.

Иногда по утрам ее не было в нашей хижине, но стоило громко и протяжно позвать ее – «Миньона!» – как она неизменно прибегала обратно огромными скачками – радостными скачками. Да, мы были друзья, и становились все ближе и ближе друг другу. Мысль о том, чтобы убить ее или что она может убить меня, совершенно рассеялась. Мы были с ней честными и равными компаньонами в нашей пустынной жизни.

Однако моя надежда воссоединиться со своими соплеменниками никак не желала умирать. И я приготовился к походу – запасся сушеным мясом и финиками. В назначенную ночь я наполнил свой мех водой и повесил снаружи на стену хижины.

Миньона, как это было у нее в обычае, встала до рассвета и исчезла. Я знал, что ее не будет по меньшей мере час. Поэтому я повесил мех с водой на шею, на два ремня, которыми крест-накрест обмотал грудь, схватил оружие и провиант и отправился в путь со всей возможной скоростью, бесшумно двигаясь на восток, где через три-четыре дня надеялся найти свой народ.

Меня обуревали самые разные мысли, которые вскоре довели меня чуть ли не до помешательства: надежда на спасение, страх погони и мести, решимость биться за свободу, немалые угрызения совести и нежные воспоминания о ясноглазой царице пустыни, которая спасла меня и полюбила.

Взошло солнце, и я шагал вперед вслепую, без нужды изнуряя силы и поглядывая то вперед в поисках признаков надежды, то назад в поисках причин для страха. Я спускался по каменистому склону и в самом низу оступился и по длинной гранитной расщелине скатился в колючие заросли – оглушенный, весь в ссадинах и в крови – и, когда пришел в себя, обнаружил, что я повис на ремнях от меха с водой, которые застряли в развилке прочной акации. Я был совершенно беспомощен. Сколько я там пробыл, не знаю. Но через час после того, как очнулся, я услышал громкий сиплый рык – и вмиг ко мне примчалась моя пантера, перескакивая с камня на камень.

Ее морда была искажена яростью. Она встала надо мной, рыча и урча. Я жалобно позвал ее: «Миньона!» Миг – и она оказалась рядом со мной, в голосе и в глазах больше не сквозило злости. Она вскочила на колючий ствол и перегрызла зацепившиеся за него ремни от меха с водой. Тогда я упал, а она спрыгнула за мной и выволокла меня из каменной западни обратно на ровный песок.

Я от души напился воды. Она немного полакала, а потом в ярости разодрала мех на бесполезные ошметки.

Она дождалась, пока я достаточно оправился, чтобы погладить ее по голове в знак благодарности и в качестве просьбы о прощении. Теперь я уже не сомневался, в какую сторону мне идти, и поплелся назад в наш оазис, а моя дикая возлюбленная шла рядом со мной.

Обратно мы добирались целый день, зато нас ждали ужин и отдых.

Я полностью выздоровел только через три дня. Пантера была на страже у моей постели. Приносила мне пищу, когда охотилась. Но чтобы попить, мне нужно было ползти к ручью. Я больше не сомневался в глубокой привязанности моей пустынной возлюбленной. И не в последнюю очередь потому, что она бешено ревновала при любом намеке на разрыв нашей «любовной» связи. Я стыдился собственной неверности, и все же мое сердце страстно тянулось обратно к моим сородичам. Стремление воссоединиться с ними было непреодолимым.

Однажды утром Миньона отправилась поискать себе завтрак, а я придумал новый план. Я оторвал длинную ленту от подола красной рубахи. К каждому концу привязал по камню. Посередине я прикрепил рукав – но один конец оставил свободным и обмотал рукав вокруг ленты, сделав подобие свитка. Затем после нескольких попыток я забросил все это на верхушку тонкой пальмы у гребня холма. Лента с камнями, словно бола[59], обвилась вокруг ветви пальмы и повисла на ней. Ветер развернул мой свиток, и флаг из красного рукава затрепетал в вышине.

Когда моя пантера вернулась домой, она обнаружила меня в хижине. Но вскоре развевающийся красный флажок попался ей на глаза. Она с подозрением посмотрела на него, обошла дерево, понюхала ствол, убедилась, что я туда не забирался, и постепенно привыкла к сигнальному флагу. В последующие дни я несколько раз видел, как она рассматривает его с подозрением и интересом, но в конце концов она о нем забыла.

Прошло в общей сложности два месяца, а я все еще был в плену у моей пустынной царицы. Никогда в жизни не видел я более прекрасного создания, прекрасного и в гневе, и во сне, но особенно великолепного во время игры. Я научился любить Миньону – глубоко и искренне. И хотя по-прежнему мечтал о том дне, когда смогу сбежать, эти мечты всегда сопровождались болью, пониманием, что для меня, как и для нее, это будет страшная мука, настоящая пытка печалью, возможно даже смертельная.

Однажды Миньона устроила какую-то вылазку, а я отправился на холм, где стояло дерево с моим флажком. Далеко-далеко в песках я увидел низкое темное облако пыли. Оно стремительно росло, и наконец стало ясно, что это всадники. Но кто? Недруги-арабы или собратья из Франции? Я поспешил к себе в хижину захватить оружие и постарался спрятаться.

Отряд быстро приближался. Тут я понял, что всадники заметили мой красный флажок. Расстояние сокращалось, и я смутно различил французскую военную форму.

Всадники придержали коней, перешли на шаг, пристально рассмотрели флаг и изучили все лощины, где мог спрятаться противник.

В душе моей все пылало; я вышел к ним с приветственным криком. Но тут же вмиг очутился нос к носу с Миньоной. Она встала между мной и всадниками, кипя от ярости, клыки ее блестели, морда исказилась, а из груди вырвался громоподобный рык, от которого вся она содрогнулась. Я