Рольф в лесах. Лесные рассказы - Эрнест Сетон-Томпсон

драгоценностями, реки, которые любой буддист объявил бы священными, горы, которым поклонялся бы каждый араб. Но острые серые глаза Лэна Келлиана высматривали не это. Детская любовь к жизни и свету как таковым у него угасла, что неудивительно для человека, которого приучили ни в грош их не ставить. За что ценить траву? Травы полно повсюду. За что ценить воздух, если он есть везде и его неизмеримо много? За что ценить жизнь, если сам охотник как живое существо отнимает жизнь у других, чтобы прожить самому? Все его чувства были обострены, но не потому, что его окружали радужные горы и озера, яркие, как самоцветы, а потому, что живые существа вот-вот должны были столкнуться в ежедневной схватке, в игре, где каждый ставил на кон свою жизнь. Все в нем говорило, что он охотник: и кожаная одежда, и обветренное лицо, и вся его жилистая, гибкая фигура, – и в ясных серых глазах светился охотничий дух.

Он мог не заметить раздвоенного гранитного утеса, но от его внимания не ускользнула бы легкая вмятинка в дерне. Даже циркуль не показал бы, что с одного конца она чуть расширялась, но глаз охотника это приметил, скользнул дальше – и высмотрел и нашел другой такой же след, а рядом поменьше, и охотник понял, что здесь прошла огромная медведица с двумя медвежатами и далеко уйти они не могли: притоптанная трава еще не распрямилась. Лэн направил по следу своего охотничьего пони. Пони принюхивался и нервно бил копытом, поскольку не хуже всадника знал, что поблизости семейство гризли. Они очутились на скальном карнизе, с которого можно было перебраться на открытую возвышенность. Отойдя от края на двадцать футов, Лэн соскользнул на землю, бросил поводья – пони прекрасно знал, что это ему приказ стоять на месте, – взвел затвор винтовки и вскарабкался по крутому склону на равнину. Там он двинулся дальше – еще осторожнее – и вскоре увидел старую медведицу-гризли с двумя медвежатами. Она лежала в полусотне ярдов от него – не лучшая мишень; Лэн наугад прицелился в плечо и выстрелил. Он не промахнулся, но пуля пронзила только мышцы и ничего важного не задела. Медведица вскочила и помчалась на дымок. Зверю нужно было покрыть пятьдесят ярдов, а человеку только пятнадцать, но все же Лэн еще не успел вскочить в седло, а медведица уже сбежала по склону, и сотню ярдов пони мчался, охваченный ужасом, а старая медведица едва не настигала его, норовила ударить лапой и каждый раз промахивалась едва на волосок. Но гризли не могут долго сохранять большую скорость. А пони как раз разогнался, и косматая мать отстала, прекратила погоню и вернулась к медвежатам.

Это была приметная старая медведица. На груди у нее была большая белая подпалина, щеки и плечи тоже были белыми, и эта белизна постепенно переходила в бурое, поэтому Лэн с тех пор мысленно называл ее Пеструшкой. В тот раз она едва не поймала его, и охотник, разумеется, считал, что теперь обязан с ней поквитаться.

Случай представился через неделю. Лэн двигался по краю Карманной долины – небольшой и глубокой, почти везде окаймленной голыми скалами, и увидел вдали старую медведицу Пеструшку с ее двумя маленькими бурыми медвежатами. Она переходила долину с одной стороны, где скалы были низкими, на другую, где нетрудно было взобраться. Когда она остановилась попить из прозрачного ручья, Лэн выстрелил. При первом выстреле Пеструшка повернулась к медвежатам и шлепнула сначала одного, потом другого, чтобы загнать на дерево. Второй выстрел попал в цель, и медведица в бешенстве бросилась вверх по откосу: как видно, она сообразила, что нечто подобное с ней уже было, и твердо решила уничтожить охотника. Рыча, взбежала она по склону, раненая, разъяренная, но получила смертельную пулю в мозг, скатилась на дно Карманной долины и замерла там. Охотник выждал для верности, потом прошел немного дальше по краю и выстрелил в труп старой медведицы еще раз, затем перезарядил винтовку и осторожно подобрался к дереву, на котором так и сидели медвежата. Они смотрели, как он приближается, с серьезностью диких зверей, а когда он полез на дерево, перебрались повыше. Там один жалобно заскулил, а другой грозно зарычал, и чем ближе подбирался охотник, тем громче они протестовали.

Охотник достал прочную веревку, по очереди заарканил медвежат и стащил их на землю. Один бросился на него, хотя размерами был не больше кошки и наверняка серьезно покусал бы Лэна, если бы тот не придержал его раздвоенной палкой.

Лэн привязал медвежат к прочной, но гибкой ветке, сходил к пони за торбой, потом сунул туда добычу и отвез к себе в лачугу. Дома он надел на детенышей ошейники и посадил их на цепь, привязав к шесту, по которому они тут же взобрались и сели наверху, скуля и рыча – каждый в соответствии со своим характером. Первые несколько дней приходилось следить, чтобы медвежата не удушили сами себя и не умерли с голоду, но со временем их удалось хитростью заставить попить молока, в большой спешке добытого у коровы с пастбища, которую пришлось поймать арканом для этой цели. Еще через неделю медвежата, похоже, смирились со своей участью и с тех пор просто извещали своего тюремщика, если хотели есть или пить.

Так текли поначалу два ручейка – они уже немного спустились по склону, но пока держались поближе друг к другу, хотя и стали глубже и шире: вместе спрыгивали с порогов, вместе грелись на солнышке, когда их задерживала какая-нибудь природная запруда, но потом переливались через нее и бежали дальше, образуя озерца и омуты, где таились существа покрупнее.

Глава 2

Два ручейка и запруда старателя

Джек и Джилл – так назвал медвежат охотник, и Джилл, маленькая фурия, ничуть не пыталась повлиять на первое впечатление, которое она оставила у Лэна: характер у нее был скверный. Когда охотник приходил покормить медвежат, она забиралась повыше по шесту и рычала или сидела молча, напуганная и сердитая; а Джек слезал вниз и натягивал цепь – так он стремился навстречу своему тюремщику, тихо поскуливая, и вмиг глотал угощение: аппетит у него был превосходный, зато манеры отвратительные. У него было много странных привычек, и он служил самым наглядным