Рольф в лесах. Лесные рассказы - Эрнест Сетон-Томпсон

Однако его враг частенько приходил в хижину охотника вместе с Бонами и там снова развлекался тем, что донимал медвежонка. Это была настолько интересная игра, что пес находил дорогу и самостоятельно, как только ему хотелось повеселиться, и в конце концов Джек стал жить в постоянном страхе перед рыжей бестией. Но внезапно этому настал конец.

В один прекрасный жаркий день, когда друзья курили перед домом Келлиана, пес загнал Джека на дерево, а сам разлегся вздремнуть в тени его ветвей. Пес уснул, а о Джеке все забыли. Некоторое время медвежонок сидел тихо-тихо, но потом в очередной раз взглянул блестящими карими глазами на ненавистного пса, которого нельзя было ни поймать, ни удрать от него, и в его маленьком мозгу зародилась мысль. Он начал медленно и бесшумно продвигаться по ветке, пока не оказался над врагом, который сладко спал, подергивая лапами и попискивая – ему снилась погоня, а скорее, снилось, как он мучает беспомощного медвежонка. Джек, естественно, об этом не подозревал. Думал он, несомненно, только об одном: как он ненавидит этого пса и как можно дать волю своей ненависти. Он остановился прямо над своим притеснителем, тщательно прицелился, прыгнул и приземлился точнехонько на ребра псу. Это был крайне грубый способ разбудить, однако пес даже не взвизгнул, поскольку у него перехватило дух. Все кости остались целы, хотя пес едва уполз, молча признав поражение, а Джеки на прощание весело побарабанил по его крупу лапами с когтями, похожими на крюки для мяса.

Очевидно, план был просто превосходный, и с тех пор, когда пес приходил к Лэну или Джек навещал Бонами с хозяином – а он вскоре набрался храбрости и возобновил визиты, – медвежонок более или менее успешно «держал пса на мушке», как выражались Лэн и Лу. Пес быстро утратил интерес к медвежьей травле, и вскоре этот спорт был забыт.

Глава 4

Ручеек, который ушел в песок

Джек был смешным, а Джилл – нелюдимой. Джека ласкали и давали ему свободу, поэтому он становился все смешнее, а Джилл били и держали на цепи, поэтому она становилась все нелюдимее. У нее сложилась дурная репутация, и теперь ее постоянно за это наказывали: так часто бывает.

Однажды, пока Лэна не было дома, Джилл сорвалась с цепи и присоединилась к брату. Они вломились в сарайчик, где Лэн держал провизию, и учинили там разгром. Набили животы лучшими деликатесами, а обычные припасы вроде муки, масла и соды, которые приходилось возить на лошади за пятьдесят миль, пригодились лишь для того, чтобы рассыпать их по земле и всласть поваляться. Джек как раз вспорол последний мешок муки, а Джилл с недоумением рассматривала ящик шахтерского динамита, и тут в сарайчике потемнело: на пороге стоял Келлиан, являя собой аллегорию изумления и гнева. Медвежата ничего не знали об аллегориях, но с гневом были отчасти знакомы. Брат с сестрой, похоже, понимали, что согрешили или, по крайней мере, что теперь им несдобровать, и Джилл съежилась, надулась и забилась в темный уголок, откуда непокорно глядела на охотника. Джек склонил голову набок, а потом, совершенно забыв, что напроказничал, восторженно заурчал и заковылял навстречу хозяину, заскулил, дернул носом и поднял липкие грязные передние лапы, чтобы его взяли на ручки и погладили, ведь он самый хороший медвежонок на свете.

Увы – как часто бывает, что не по хорошу мил, а по милу хорош! Нахмуренный лоб охотника мигом разгладился, когда нахальный негодник-медвежонок начал карабкаться по его штанине.

– Ах ты, чертенок, – пробурчал Лэн. – Шею бы тебе свернуть, пропади ты пропадом.

Однако же это так и осталось на словах. Он поднял на руки противного, липкого маленького проказника и приласкал его, как обычно, а все ужасы своего гнева обрушил на Джилл, простить которую было бы не труднее, чем Джека, и даже легче, ведь ее никто ничему не учил, и приковал бедняжку к шесту двойной цепью, чтобы у нее не было никакой возможности повторить свой проступок.

У Келлиана выдался неудачный день. Утром он упал с лошади и сломал винтовку. А теперь, вернувшись домой, обнаружил, что все его запасы попорчены, после чего его ждало новое испытание.

Вечером к нему заглянул незнакомец с маленьким обозом и остался переночевать. Джек был в самом что ни на есть шаловливом настроении и веселил обоих своими выходками – то ли щенячьими, то ли обезьяньими, – и утром, прощаясь, незнакомец заметил:

– А если я предложу двадцать пять долларов за обоих – что скажешь, дружище?

Лэн ответил не сразу – он подумал об испорченных запасах, пустом кошельке, сломанной винтовке, – а потом ответил:

– Только если пятьдесят.

– По рукам.

Сделка свершилась, деньги были выплачены, и не прошло и четверти часа, как незнакомец ушел, увозя в каждой седельной сумке по медвежонку.

Джилл была угрюма и молчалива, а Джек все скулил, да с таким укором, что у Лэна сердце кровью обливалось, но он одернул себя: «Лучше от них избавиться: если они опять разорят кладовую, это мне не по средствам». И вскоре сосны сомкнулись за незнакомцем, его тремя вьючными лошадьми и двумя медвежатами.

– А я даже рад, что его больше нет, – свирепо процедил Лэн, хотя прекрасно понимал, что уже раскаивается. И начал прибирать в хижине. Пошел в сарай и собрал остатки провизии. Оказалось, что ее не так уж и мало. Прошел мимо ящика, где обычно спал Джек. Как стало тихо! Поглядел на то место на косяке, где обычно скребся Джек, когда хотел домой, и вздрогнул при мысли, что больше никогда этого не услышит, и напомнил себе, что «рад, да еще как», щедро сдобрив эту фразу проклятиями. Битый час он слонялся туда-сюда и занимался… занимался чем угодно, лишь бы не сидеть сложа руки; а потом вдруг вскочил на пони и помчался как бешеный по следу обоза. Он гнал пони во всю мочь и через два часа перехватил обоз у переправы.

– Слушай, дружище, я передумал. Не хочу продавать медвежат, особенно Джеки. Я… ну, в общем, отменяю сделку. Вот твои деньжата.

– А меня все устраивает, –