Рольф в лесах. Лесные рассказы - Эрнест Сетон-Томпсон

вызвался с ним подраться, едва не убил. Случилось так, что один безобидный, но недалекий овцевод, который вечно слонялся возле постоялого двора, как-то вечером сильно напился и повздорил с компанией драчунов. Они решили, что, раз при нем нет оружия, можно забить его прикладами в свое удовольствие, вместо того чтобы изрешетить пулями, как требовал их кодекс чести. Фако Тампико добрался до двери и, шатаясь, вышел в темноту. Его преследователи были даже пьянее его, но не хотели упускать злую забаву и пустились в погоню, а Фако удрал от них за дом, во двор. Горцы принялись его искать, и при этом у них все же хватило разумения не соваться к гризли; не найдя Фако сразу, они взяли фонари и обшарили двор уже с ними, но убедились, что его там нет, и вполне удовлетворились мыслью, что он свалился в реку за сараем и, конечно, потонул. Обменявшись несколькими грубыми шутками, они вернулись в дом. Когда они проходили мимо логова гризли, его глаза вспыхнули огнем в свете фонарей. Наутро повар, приступив к работе, услышал во дворе странные звуки. Они доносились из бочки гризли: «Эй, ты, лежи спокойно», – сонно промямлил чей-то голос; потом кто-то глухо, недовольно зарычал.

Повар опасливо подошел поближе и заглянул в бочку. Тот же сонный голос пробурчал:

– Смотри, куда прешь, карамба![62]

В отверстии бочки показался человеческий локоть – он дергался и отбивался, – а в ответ снова донеслось раздраженное медвежье урчание.

Взошло солнце, и изумленные бездельники обнаружили, что пропавший овцевод лежит в логове гризли и преспокойно отсыпается после ночных похождений. Его попытались вытащить, но гризли ясно дал понять, что это можно сделать только через его труп. Он с мстительной яростью бросался на всякого, кто осмеливался подойти, а когда бездельники оставили попытки, улегся на страже у входа в берлогу. Наконец овцевод проспался, приподнялся на локтях и обнаружил, что очутился в плену у молодого гризли, после чего осторожно пролез за спиной стража и удрал, не сказав даже спасибо.

Приближалось Четвертое июля, и владелец таверны, устав от присутствия во дворе могучего пленника, объявил, что отметит День независимости великой битвой между «лучшим боевым быком и свирепым калифорнийским гризли». Слухи и сплетни разнесли эту весть по всей округе. На крыше конюшни устроили трибуны по пятьдесят центов за место. У загона поставили телегу, нагруженную сеном до половины, – там располагались лучшие места, откуда все было прекрасно видно, и их продавали по доллару. Старый загон починили, поставили, где нужно, новые шесты, и уже с утра туда поместили злобного старого быка и принялись дразнить его и мучить, пока он наконец не «взъярился», по выражению ковбоев, так что к нему стало опасно приближаться.

Тем временем Джека связали, «усмирили», затолкали в хогсхед и заколотили вход. Его ошейник был намертво приклепан к цепи, поэтому его сняли: «после того как бык поднимет его на рога, связать его будет пара пустяков, а может, и вообще не потребуется».

Хогсхед откатили к калитке загона – и приготовления закончились.

Со всех окрестностей прибыли ковбои, разряженные в пух и прах: калифорнийский ковбой – настоящий павлин среди ковбоев. Ковбои захватили с собой своих красоток, а фермеры и владельцы ранчо приехали за пятьдесят миль, чтобы порадовать себя зрелищем боя быка с медведем. Пришли и рудокопы с гор, и овцеводы-мексиканцы, и лавочники из Плейсервиля, и чужаки из Сакраменто, были представлены и город, и деревня, и горы, и равнины. Билеты на телегу с сеном разошлись так хорошо, что на продажу выставили места на вторую. Места на крыше распродали. Зловещий треск бревен привел к некоторому снижению цен, но пара крепких подпорок восстановила ситуацию на рынке, и вот уже все постояльцы были готовы и не могли дождаться, когда же начнется великая битва. Ковбои, знавшие повадки крупного скота, ставили на быка.

– Говорю тебе, никто на всем белом свете не выстоит против хорошего быка!

Но горцы стояли за медведя.

– Да что такое бык против гризли? А я тебе говорю, я видел, как гризли одной левой перебросил коня через Хетч-Хетчи! Бык! Да он до второго раунда не продержится!

Так они препирались и делали свои ставки, а дородные женщины кокетничали и жеманничали – «ах, как все это страшно, ой, смущаюсь на людях, боюсь, а вдруг будет кровавое зрелище», – но на самом деле их обуревало такое же жадное любопытство, что и мужчин.

Все было готово, и хозяин прокричал:

– Выпускайте их, ребята, зрители собрались, пора!

Фако Тампико умудрился привязать быку к хвосту пучок колючего чапареля, так что могучий зверь буквально довел себя до исступления самобичеванием.

Тем временем бочку-хогсхед с Джеком катали по земле, пока он не разъярился из-за такого отвратительного обращения, и Фако по команде начал отдирать дно. Бочку положили торцом к загону, дно сорвали, и Джеку ничего не оставалось, кроме как выбраться и растерзать быка в клочья. Но он не вылез. Шум, гомон, незнакомая толпа так оглушили его, что он решил остаться на месте, и сторонники быка разразились насмешливыми воплями. Их чемпион шагал по загону, раздувая бока, фыркая и то и дело приостанавливаясь, чтобы взрыть копытом сухую землю. Голову он держал очень высоко и неспешно приближался к бочке гризли, пока до нее не осталось футов десять, не больше, а затем, громко фыркнув, развернулся и побежал на противоположный конец загона. Теперь уже завопили сторонники медведя.

Но толпа жаждала битвы, и Фако, забыв, в каком он долгу перед Гризли Джеком, бросил в бочку через отверстие для затычки несколько петард, припасенных к Четвертому июля.

– Бах! – И Джек подпрыгнул. – Бзз-з-крак-кр-р-рак-бам-кр-к-к-к! – И Джек от неожиданности выскочил из своего логова на арену. Бык красовался посередине в царственной позе, но, едва завидев мчащегося на него медведя, дважды мощно фыркнул и под свист и улюлюканье забился в дальний угол загона.

Пожалуй, два главных отличительных свойства гризли – это скорость, с которой он составляет планы, и страсть, с которой он их воплощает. Бык не успел добежать до дальней стороны загона, когда Джек уже придумал, как разумнее всего поступить. Его свинячьи глазки мигом оглядели ограду и нашли самое низкое место – там, где посередине к ней была приколочена крестовина. В три секунды он очутился у перелаза, в две – перебрался через