Рольф в лесах. Лесные рассказы - Эрнест Сетон-Томпсон

– Эй, Капитан, индюк безголовый! – выругался он, когда пес остановился попить. – Веди обратно эти погибшие души нечистой крови!

Брошенный камень придал приказу веса, и пес тут же кинулся его исполнять. Он забегал вокруг огромной стаи недовольной копытной саранчи и не давал овцам ни разбежаться, ни сбиться с пути, пока Педро играл вторую скрипку – большую, шумную и бестолковую.

Когда они шли по открытой равнине, глаз овцевода заметил человеческую фигуру – человек сидел на скале слева, высоко над ним. Педро пристально вгляделся в него; человек приветственно помахал ему и поклонился. Это означало: «Я друг», а если бы незнакомец жестом показал ему: «Проходи» – это могло бы означать: «Не приближайся, а то стрелять буду». Педро двинулся в его сторону, а потом сел. Незнакомец пошел навстречу. Это был охотник Лэн Келлиан.

Оба были рады «поговорить по-человечески» и обменяться новостями. В число последних новостей входили цены на шерсть, фиаско с битвой быка и медведя, а главное – чудовищный гризли, который истреблял овец Тампико; это были достойные темы для разговора.

– А, медведь-дьявол, адская тварь, медведь-гринго… прости, амиго, я хотел сказать, страшный, просто жуть!

Когда овцевод рассказал о гризли, преувеличив и поразительную хитрость медведя, который устроил себе личный загон для овец, и размеры чудовища – теперь они составляли уже сорок-пятьдесят футов, ведь для медведей этой породы характерен стремительный непрерывный рост, – глаза у Келлиана блеснули и он заметил:

– А что, Педро, сдается мне, ты когда-то жил в верховьях Хасаямпы, верно?

Это вовсе не указывало на то, что Педро жил в краю исполинских медведей, а намекало на расхожее мнение, что будто бы всякий отведавший хотя бы каплю воды из реки Хасаямпы, утрачивает способность говорить правду. Некоторые ученые, исследовавшие этот вопрос, утверждают, что таким удивительным свойством обладает не только Хасаямпа, но и Рио-Гранде, как, впрочем, и все остальные мексиканские реки со всеми их притоками, а также источники, колодцы, пруды, озера и оросительные каналы. Однако по воле случая Хасаямпа – самый известный водоем, обладающий этой примечательной особенностью. Мало того: чем выше по течению, тем сильнее действие, а Педро был родом с самых верховьев. Однако он бросился возражать и поклялся всеми святыми, что его рассказ правдив. Достал пузырек с мелкими гранатами, которые нашел среди мусора, из которого строят свои муравейники пустынные муравьи, потом убрал его обратно в сумку и достал другой пузырек со щепоткой золотого песка, который тоже собрал в те редкие часы, когда его не тянуло в сон, а овец не требовалось ни гнать, ни поить, ни забрасывать камнями, ни осыпать проклятиями.

– Вот, ставлю на то, что это правда!

У золота громкий голос.

Келлиан помолчал.

– Я не могу принять твое пари, Педро, мне нечего поставить, но за то, что у тебя в бутылке, убью твоего медведя.

– По рукам, – сказал овцевод, – если еще приведешь мне овец, которые сейчас морят себя голодом на скалах в Бакстеровом ущелье.

Белый человек согласился, и глаза у мексиканца вспыхнули. Золота в пузырьке было совсем чуть-чуть, долларов на десять-пятнадцать, однако этого хватило, чтобы охотник взялся за дело, хватило, чтобы заманить его, а больше ничего и не нужно. Педро знал этого человека: заставь его действовать – и он уже не будет думать о выгоде: взявшись за плуг, Лэн Келлиан закончит борозду любой ценой, отступать он не умеет. И Лэн снова нашел след Гризли Джека – своего давнего друга, который теперь вырос настолько, что и не узнать.

Охотник отправился прямиком в Бакстерово ущелье и обнаружил там примостившихся на скалах овец. У входа он нашел две недавно обглоданные туши, а вокруг – следы медведя средних размеров. Не нашел ни следа тропы – границы, протоптанной гризли, чтобы его пленницы не могли покинуть ущелье, пока не понадобятся ему. Однако овцы в тупом ужасе стояли на разных возвышениях и, как видно, предпочитали умереть от голода, лишь бы не спускаться вниз. Лэн стащил одну на землю, она тут же вскарабкалась обратно. Теперь он оценил положение, поэтому сделал возле ущелья загончик из чапареля, по одной выволок оцепенелых овец из их смертельной тюрьмы и посадил в загончик – всех, кроме одной. Потом наскоро перегородил вход в ущелье, вывел овец из загончика и не спеша погнал их к основному гурту.

Идти было недалеко, всего шесть-семь миль, но Лэн прибыл на место лишь поздней ночью.

Тампико с радостью отсыпал ему половину обещанного золотого песка. Они переночевали вместе – и, разумеется, никаких медведей не появилось.

Утром Лэн вернулся в ущелье и обнаружил, как и ожидалось, что медведь вернулся и зарезал последнюю овцу.

Охотник перетащил останки на плоскую проплешину, слегка присыпал медвежью тропу сухими веточками, а затем соорудил себе помост на дереве футах в пятнадцати над землей, завернулся в одеяло и заснул.

Матерый медведь редко наведывается в одно и то же место три ночи кряду; хитрый медведь не пойдет по собственному следу, который с предыдущего дня отчего-то изменился; опытный медведь ступает совершенно бесшумно. Но Джек не был ни матерым, ни хитрым, ни опытным. Он пришел в ущелье с овцами четвертый раз подряд. Прошел по собственному следу прямиком ко вкусным бараньим костям. Нашел след человека, но в нем было что-то непреодолимо привлекательное для него. И протопал прямо по сухим веткам.

– Крак! – затрещала одна.

– Крак-крак! – затрещала другая, и Келлиан на помосте проснулся и вгляделся во мглу – и вот на проплешине возле овечьих костей проступила темная фигура. Прогремел выстрел охотничьей винтовки, медведь фыркнул, развернулся, бросился в кусты, ломая ветки, и исчез.

Глава 9

Огонь и вода

Для Джека это было боевое крещение: пуля прошла по касательной, но оставила глубокую рану в спине. Фырча от боли и ярости, медведь продрался сквозь кусты и мчался вперед целый час, а потом лег и попытался зализать рану, но не мог дотянуться. Оставалось только тереться спиной о ствол. Он продолжил путь в сторону Таллака, в родные места, а там, в пещере под наваленными валунами, лег передохнуть. И все еще не находил себе места от боли, когда солнце встало в зените и в пещеру просочился странный запах горелого – он все усиливался, и