Риск - Лазарь Викторович Карелин

певица себя в престижном акценте держит, а я от рождения такая. А вот внучка моя, Данута, по отцу уже русская. Размылась кровь. Впрочем, ее покойный отец был весьма порядочный человек, уважаемый у нас в городе. Он был геологом. И еще природоведом. А вы какой удались, как считаете?

— Путеец, одним словом.

— В широком смысле по определению?

— Допустим.

— Душ и все прочее в конце коридора. Вы тут на этаже будете один хозяйничать. Мы с Данутой обосновались на первом. Там и телевизор у нас, если не устали от него. Устали? Я почти не смотрю. Да у нас и не все попадает на экран. Горы, тайга, реки. Это — преграды. Начальство наше областное — оно тоже преграды громоздит для передач из Москвы. Они же у нас все как были раньше начальниками, так и ныне в начальниках. Не верю, чтобы взрослый человек мог мигом перемениться. У нас тут даже бывший начальник лагерной пересылки стал яростным демократом. Смешно! А вы, конечно же, демократ?

— Путеец я. А рельсы — они рельсы и есть.

— Ясно, сообразила. Вернее, соображаю. Вы как-то все же не читаетесь. Слова одни, глаза другие. Располагайтесь, умывайтесь. А потом завтракать будем. Уж пельмени-то вы наверняка уважаете. Наши, северные.

— Наверняка уважаю.

Он поклонился старухе, уважая ее. Она поклонилась ему церемонно и удалилась. А он подошел к окну, за которым излучина реки была вдали. Что за река там? Кама?.. Колва?.. Вишера?.. И сразу, за поблеском воды, в синюю густую полосу вытягивалась тайга. А рядом, у окна почти, яблоня начинала набухать к цветам, старое, раскидистое дерево. Внизу, под окном, скамейка с железной спинкой стояла, столик на витых из железа ножках стоял.

Старинная скамья, старинный столик. Тишина тут обреталась из старины. Лужайка начинала зеленеть в ногах скамейки. Чуть подальше была клумба, на которой уже были высажены цветы. Их еще не было, цветов, но клумба их луковки в себя приняла. Солнца тут было маловато, на этом севере. Зато, когда начнет угревать землю, все тут оденется в зеленый яркий цвет, заживет цветами, совсем не броскими, родными, российскими. А воздух в окно все подувал рекой и тайгой, он был посланцем небес.

Повезло, повезло ему. В душевой из кедровых плах были стены. И пахло в душевой необычно, лесом пахло, тайгой, когда в тайге погожий, угретый день. Встал под широкое устройство в дырочках. Крутанул медные краны, сразу и смело подставляясь воде. Она тут была с лесным, обвораживающим духом. Повезло, повезло ему. Шире задышалось, радостней.

Вернулся в комнатку, где годы назад жила школьница Ядвига. Мечтала, читала Чарскую. Выковывался тут ее характер. Дом знал ее ребенком, узнает старухой. Властной, умной, но… Что-то в этом доме нынче незаладилось. Да ему-то какая печаль? Поживет в этой тишине с пару неделек, переведет дух — и назад, в угарщину жизни. Но все же переведет дух, поживет в бесстрашии. Страх унижал. Мог постоять за себя, драки не страшился. Только вот выстрела в спину, только пластиковой взрывчатки невозможно было не бояться. Днем, вечером, ночью… А здесь он от страха начал радостно избавляться.

В своем сидоре десантника, в который насовал пачки денег, что-то из вещей, наизусть действуя, выучка была многолетняя, он обнаружил отличную рубаху, дорогую, из тех, что носят барчуки в Оксфорде, — будто бы демократическую одежку, но драгоценной ткани, отличного кроя. Пижонистая была рубашечка. Нашел в сидоре и скрученные, наилегчайшие, хотя на глаз толстые и грубые, джинсы. Те самые, благородной белизны, с разными бляхами и прошивами, словом, от «страуса» и для страусов-пижонов. Сунул, автоматно собирался. Не знал, куда рванет. А вот что ни говори, а эти вещицы из дорогого лондонского магазина как раз ему сейчас и понадобились. Выходит, кто-то ему эти вещи подсунул в руки, когда собирался. Кто? Он, собираясь, еще не знал, куда рванет. А вот кто-то знал. И знал, что снимет он в этом старинном городке, в этом старинном богатом доме комнату. Кто знал-то? И знал, может, и про все остальное, что его тут ждет. Кто?! Что!?

Сейчас его ждали пельмени в столовой на первом этаже. Замечательный пельменный дух уже проник на второй этаж, уже звал к столу.

В своем сказочном сидоре Удальцов нашарил плоскую бутылочку великолепнейшего, отмеченного золотом медалей напитка. Всегда брал в дорогу. Глоток — и ты весел. Еще глоток — и ты остроумен. Что-то вроде той самой чачи на пароходике, но из напитков принца Уэльского. Это было виски, флакон драгоценной работы, драгоценного содержания. Стал попивать, баловать себя самым-самым дорогим, что можно было достать за любые там деньги. Их у него ныне в избытке, денег было много.

Итак, взял драгоценный, бугристо-лепной сосуд с виски, сойдет как подарок к столу, — и вышел к лестнице. Хотел было кинуть тело в прыжок, минуя ступени, изумить старую женщину, которая знавала ж таких вот рисковых мужчин. Знавала, такая все в молодые годы свои могла прознать. У нее был запас прошлого, угадывался из былого азарт. Все же не рванул, сдержал тело.

А после душа, после такой вольготной воды родниковой тело требовало молодого поступка. Нет, сдержался. Чинно спустился, вошел в столовую, отыскав дверь по пельменному зову. Там, в просторной комнате с панелями из старого дуба был уже накрыт стол. На белой крахмальной скатерти посреди стола в облачке пара обширная стояла фарфоровая чаша с пельменями. Царственный сосуд, в окружении разных-всяких пажей, бутылочек с уксусом, солонок, перечниц. Все это были предметы из былого, как и тарелки в синеву, как и приборы, скорее всего, из серебра. И даже салфетки у каждого прибора были заправлены в кольца. На стенах, когда повел глазами, открылись картины в тяжелых, резных рамах. Все на охотничьи сюжеты. Все больше натюрморты.

Богатый дом, из прошлого богатый. Надо же, в такой глухомани и такой дом из былого достатка.

Ядвига Казимировна, успевшая переодеться в строгое платье, синее, неспешно двигалась, что-то там доводя окончательно.

Он поставил свой сосуд с виски на стол. Сказал извинительно:

— Понимаю, что не то, а все же напиток, поверьте, царственный. — Он добавил, чуть позволив себе посмелеть. — Сродни вам будет, Ядвига Казимировна. Шляхетский напиточек.

— А я пью виски, — сказала старуха. — Особенно, если такое. У нас тут участились, увы, подделки. Ах, вот вы что пьете, господин путеец.

— Прихватил на всякий случай.

— Ах, вот что вы прихватываете на всякий случай. Скажу откровенно, вам весьма к лицу эта дорогущая рубашечка, как и эти весьма дорогие джинсы. Джентельмен,