Риск - Лазарь Викторович Карелин

а все же летний. Судьба никогда не заносила его столь далеко на север России. И вообще, ему светило всегда жаркое солнце, когда и чужедальное, но тогда и совсем пронзительное. Севера он не знал. А вот шел по этому северному городку и пребывал в знакомом. Сперва не мог понять, отчего ему тут так по-свойски все открывается. Вскоре понял. Это от церквей, во множестве в этом городе вставших. И таких почти, какие знавал по Москве, в Замоскворечье встречал, в Климентовском, скажем, переулке. Да и дома иные были тоже замосквореченские почти. Те, что еще от старины уцелели на Москве. А тут они были заглавными, гордились собой, своими аж в два почти этажа из кирпича понизу, из дерева в мезонине. Церкви, соборы кружили перед глазами, то взбираясь по улочкам, то куда-то сбегая — к одной речке, к другой, а вот и к величавой Каме. На трех реках стоял древний городок, повторяя все то, что можно было сыскать и в Москве, — уцелело где-то. Вторили строители соборов, чтобы было, «как в Москве». Воля такая была заказчиков-купцов. И Соликамск был уставлен такими соборами, чтобы «как в Москве». И если по всей России поглядеть, то и во всех старинных городах была, могла отыскаться Москва, уголок ее из еще уцелевшей старины. Россия вторила себя от давних времен. Заносчив бывал купец или барин, соревнуясь с Москвой, пусть хоть и в глухомани.

И вот теперь, заехав в даль северную, шел Удальцов, как если бы случайно заскочил в Замоскворечье, отыскав там еще не тронутый новостройкой уголок, Климентовскую ту же церковь.

Но люди были другие, но небо было другое. Воздух был иным. Нет, это была не Москва. Построже было, посуровей, победней, много бедней. Но жили люди, и даже открытые были у них лица, не таились, разглядывали нового в городе человека. Невелик был город, тысяч на пятнадцать жителей. Всякий приезжий сразу брался на заметку. Особенно, если был молод, в силе, рослым, пригожим. Его разглядывали, он разглядывал. Ему даже в радость было, что примечен. Тут некого было бояться, не ведом был никому. Оторвался от «хвоста», если страх бывает хвостом, с хвостом. А страх и бывает как раз хвостатым. Страх и глядит пронзительно в спину. Страх спину и холодит. Оторвался он от страха-хвоста, ушел, сбежал. Вольготно ему шлось по городку северному, где везде цвела пьяно акация, ярко зажелтив все улочки.

Куда все же сперва податься? В гостиницу? Шел недолго, тут все было рядом, и вышел на центральную площадь, в обступе трех соборов, со сквериком с чахлыми деревцами, с тяжелыми казенными, еще из прошлого зданиями в три этажа. У дверей зданий красовались новые вывески. И сюда добрались нерусские письмена вывесок. Торговыми тут стали дома. И лабазы рыночные уцелели, тоже были поименованы иностранно как-то, как если бы тут был уголок и нынешнего Замоскворечья.

А вот и гостиница, нареченная по фасаду отелем. Как же, как же! Древнего кирпича толстостенный дом в два этажа. Старое название, что гостиница, было выложено кирпичом, но отчасти и затерто. Зато вывеска, что это — «отель», была свежа, горда.

Еще не вошел в отель, только подходил, а уж гул навстречу вырвался из распахнувшихся дверей. Там еще и ресторан был, вот из ресторана и вырвался гул загульный. День только разгорался, а в ресторане при гостинице гульба шла.

Удальцов прошел мимо окон ресторана, глянул на занавески. Там, в зальчике с низким трактирным потолком, не людно было, но бойко. Какие-то мужички там крепенько принимали уже с утра. Наверное, геологи, поисковики. Или рыбаки, добытчики хариуса. Промысловики, словом. Эти, если уж начали гулять, то им нет удержу. Вырвались на волю, из строгости родных городов, и вот загуляли, в роздых входя. Глянул, в ресторане, в зальчике трактирном, женщин не было. Пили одни мужчины, криком переговариваясь. С ночи засели, а то и со вчерашнего вечера.

Нет, в гостиницу путь ему был заказан.

Этот ор мужской бил по ушам. Наскучили пьяные морды, жующие рты. Тоже ведь московский укладец жизни. Презентация, может, там у них какая-то происходит? С местными знатными лицами междусобойчик, чтобы что-то выпросить, сладить дельце. В Москве свое дельце, здесь — свое. В Москве министры и артисты на презентациях тусуются, здесь — а вот здесь вон те, за стеклами, — распаренные мужики сильноплечие, иные и при бородах. Что там, что тут — одна суть. Затосковал вдруг, пошел быстро от этого ора.

И сразу в тишину вшагнул. Едва свернул за угол, едва очутился позади центральной площади, как в тишину вошел, в желтизну акаций и вот в такую улочку, которая обрадовала вековыми тополями на ней, справными в полтора этажа домами, когда первый этаж из кирпича, а второй, мезонином вставший, из дерева. И каждый дом резьбой украшен, наличники замысловатые, крыльцо под навесом на столбиках. Тут богатые издревле жили. Тут и нынче богатые, взысканные жили. Может, и поменялись хозяева, но устой улочки престижной уберегся. Купцы жили, потом секретари райкома и из прокуратуры, теперь, а теперь — кто? По цветочкам на окнах не понять было. Из старины были цветочки, — герань, фикусы. Занавески были из старины, плотного узора. Кто да кто тут ныне обосновался? Войти вот хотя бы в этот, самый тут сильный дом, постучать и войти, обтерев старательно у порога подошвы. Войдя, поклониться, спросить деликатно, улыбчиво, расположительно к себе — он умел так, — а не сдадите ли комнату на недельку-другую, я не пью, не курю, я… Постучать вот в эту дверь под зеленым навесом на точеных, витых причудливо столбиках, подняться по мраморным — гляди-ка! — ступеням, истертым временем, и попросить сдать ему тут комнату.

Так и поступил. Поднялся по ступенькам, пологим от времени, но не постучал, звонок был в двери. Старинный, крутануть надо было его. Сразу робко отозвалось из дома, зазвонилось. Робко-робко. Это он так оробел, несмело крутанул звонок. Сразу же послышались тяжеловатые шаги, дверь приотворилась, на тяжкой цепочке была.

Его долго разглядывали в щель на длину цепочки. Тот, кто разглядывал, решился скинуть цепочку, поверил в него все же. Дверь отворилась, тяжело пошла, была из кованых полос, старинная дверь. На пороге встала, чуть ли не из кованых полос, старинная женщина. Не старуха, нет, с крепким, властным лицом. Но седая, но, конечно, старуха. Да только величава была, ноги крепкие у нее были, бедра отлитые. Из былой красы в старость вступила. Глаза уставила на него зоркие.

— Не сдадите ли мне комнату? —