Риск - Лазарь Викторович Карелин

Остановил машину у какого-то на въезде в столицу кафе придорожного. Вышел, пошел к стойке. Захудалое кафе, но и хорошо, что захудалое, тут он кого-то из своего круга встретить никак не мог. Но и тут в углу светился экран, и тут могли его когда-то да углядеть по «ящику». Не узнают все же. Если прикатил на такой жалкой машине, если мешок заплечный на лямке висит, да мешок еще и весьма побывалый, потертый, боевой, и если ты сам уже и перенарядил себя, став тоже и побывалым, и отчасти потертым, то не узнают. Похожим на кого-то там сочтут. Он и был похожим на кого-то там, на русского человека еще в силе, на самого себя, кстати, похож. На недавнего на самого себя — подполковника в штатском. Российский человек, русоголовый, крепкоплечий, синего проблеска глаз не утративший. Он нравился женщинам, этим профессиональным кадровичкам по жизни. Он и сейчас понравился барменше, бабенке лет под сорок, пышнотелой, увы, сверх меры.

— Водки не проси, не дам, — сказала она ему, сердечно так, по-свойски. — Тут патрулей, парень, навалом.

— А что дашь? — спросил, разглядывая, прикидывая, как это всегда происходит, когда мужчина в силе взглядывает на женщину молодую. Будет ли что, не будет ли, а пригляд идет, нельзя без пригляда.

— Все остальное, — сказала женщина, понимая, что ничего не будет, что через пяток минут и отчалит этот мужчина в соку, но все же и начиная плести игру, извечную эту забаву.

— А муж?

— А ты о чем?

Рассмеялись, поговорили, мол.

— Слушай, — сказал он. Вдруг пришло решение. — Слушай, подружка на перспективу. А что если мой «жигуль» постоит тут у тебя какое-то время? Недельки две, скажем, а? Вернусь за ним, вот тогда…

— А сам — куда? — женщина насторожилась, но и заинтересовалась.

— Мне пешочком надо пройти. К станции. Рвану на электричке.

— Слушай, парень, мужчина дорогой, а ты какой-то сам не свой, если вглядеться.

— Свой, свой, если вглядеться.

— Обыкновенный, вроде, а глаза… Гаси глаза, парень.

— Как это? А, понял. Ладно, погашу. Это ты, милая, во мне огонечек запалила. Гашу, гашу.

— Не во мне дело. Есть будешь? Ладно, ключи давай, если машину оставляешь. Не зря же ей тут стоять. А права у меня выправлены. Что подать?

— Бутерброд с сыром, водицы нацеди. Вон из той бутылки заморской.

Женщина достала бутерброд, положила на бумажную тарелочку, стала наливать воду. И все поглядывала на него, прикидывала что-то. Не бывает в жизни мимолетных встреч. Всякая встреча мужчины и женщины, едва зародившийся разговор между ними может и судьбой обернуться. Но может и в промельк, как в песок, уйти.

Он достал бумажник набитый, протянул женщине три бумажки. Сказал:

— За машину, чтобы сберегла. — Положил на стойку ключи.

— Много, — сказала она. — Ладно, до встречи, загадочный. Не забудь, что машину тут кинул.

— Не забуду. — Он пошел из кафе. Спина его, которая частенько примерзала, сейчас угрелась от ее, этой женщины за стойкой, глаз.

Что ж, начало его побега развивалось благоприятно. И этот ее совет полезен: «Гаси глаза».

Можно переодеться да забыть про лицо, про глаза, про повадки свои. И бумажник набитый не след выхватывать. Пистолет-то на себе привычно припрятал. Гаси, гаси себя, парень.

5.

И вот он в поезде, который путь держит в Пермь. Но он в вагоне, дальше по Уралу нацеленном. В Перми отцепят вагон, чтобы подцепить к местному поезду, идущему на северо-запад, к шахтерским Кизелу и Губахе, к химическим Березникам, к шахтерско-химическому Соликамску. Там железнодорожная линия обрывается. Что ему и нужно. Рельсовую географию страны он все же знал, каким-никаким, а путейцем был. Остались от институтской науки, небрежно вбираемой, какие-то все же знания. Вспомнил, что за Соликамском есть города, погрузившиеся в тайгу, а там и тишина заветная может себя подарить. Там реки, речушки, но там и Кама с верховий, царская по рыбе и размаху река. И еще в своих там берегах, без этих разливов от плотин электростанций. Река должна свои берега казать — высокий, что по правую сторону, пологий, клюквенный, морошковый, что по левую. Это был северный край. Там еще и Вишера была, речка с норовом. Там уж и совсем хариусная была речка Колва. Вот туда, к тишине, к быстроводью с перекатами, к хариусам, которые серебряными кинжалами вспыхивают на спиннинговой нитке.

Он был москвичом, там родился, в рисковой некогда да и теперь Марьиной роще, но был он не по-московски привержен к рыбной ловле. И ловил, где бы не доводилось бывать, возле любых рек-речек, ловил — на спиннинг, на удочку, с помощью хитроумных выплетенных «морд», этих устройств, чтобы рыбка зашла, да не вышла. Сетей он не признавал. Сеть — это обман, захват, человеческие хитрости во имя человеческой жадности.

Вот туда, за Соликамск, когда надо будет, пароходиком ползти, когда — перекаты на речках, мелководье, возможно, но вокруг стеной леса, — вот туда порешил себя упрятать. Никогда не бывал в тех северных местах России. Все на юг его кидала жизнь, да не свой, а в чужедальний. Но мечтал побывать, помнил, что мечтал побывать в этих рыбных, таежных, прохладноветровых местах. Там тишина даже издали была слышна. Там не узнает никто, потому что и не ждет его никто, такого вот, каким стал. Ему, нынешнему, богатому-разбогатому, что там делать, в избяной России? Там еще и старообрядцы жили. Кто-то ему рассказывал, что в тех местах соблюдают себя люди, не пьют, не сквернословят. Вот туда и рванулась душа, когда начал вспоминать, а где же еще не пролегли по России железнодорожные пути, но чтобы и не так уж далеко отъезжать, — не на Алтай, не на край Сибири, не к Китаю под бок. Нашлось место. И вот катил к этому месту, вспомнив про город у трех рек, который и назывался — Трехреченск, и для которого реки были дорогами.

Соликамск встретил косым, сплошным дождем. Конец мая, а в этом городе север себя оказывал во всю свою неприглядную силу. Но уже зацветали на улицах акации, свежий дух тут жил, хотя нет-нет да и налетал откуда-то тухлый запашок химического комбината. Не видно было за завесой дождя никакого комбината, но дух свой перегарный он на город насылал.

В поезде почти не слезал с полки, боялся, что узнают. Задерживаться в Соликамске не стал. Все же это был большой город, торговый. Киоски винные маячили в