Риск - Лазарь Викторович Карелин

Решил на вертолете рвануть в Трехреченск. Не летают? Заплатит, полетит какой-нибудь летчик, польстившись на пачку стосотенных. Но дождь был столь неуемен, так высерил небеса, что не нашелся пилот, когда побывал на вертолетной станции, не захотел никто рисковать. Тут дело было не в деньгах, а в безумности затеи. Над тайгой надо было лететь. А там небеса и в хорошую погоду сумеречны, с низко нависающими тучами.

Поднанял «козла», рванул в порт на Каме. Проскочил через город, примечая лишь вскинувшиеся в дожде, серые от дождя, хмурые стены церквей, но иногда с ярко осененными в позолоте крестами. И тут стали к Богу обращать себя, золотить, винясь, кресты, возводить, винясь, порушенные стены.

Дома за дождем не были слиты в одну линию серого, бревенчатого застроя. В дождь вымокали бревна, становились тусклыми. Но были в городе старинном и новые, казавшиеся протезами четырехэтажки, тоже высеренные дождем. А то вдруг проступали красного кирпича приземистые, из прошлых веков лабазы, древний город, в такой дождь особенно хмурый, но и какой-то многозначительный и вот — с молодой позолотой крестов.

А воздух тут, если не смердил ветряными налетами химкомбината, был сказочный, вкус имел, дарил радость. Он залетал в кабину «козла», ширил грудь, глаза промывал. Акация цвела в городе, девичий был у нее дух, целовала будто девушка тебя, мимолетно, сторожась, робко и пряно все же. Белозубо целовала — так тут цвела акация.

В камском порту, в причаленном к берегу пароходе-станции, — списанном много лет назад пароходе, но вот и службу все же несущем на воде, — там ему повезло. У причала мотался крошечный пароходик, почти катер, но на пару кают, с капитанской рубкой, с бортами сильного очерка, когда такое суденышко может и в бурю плыть. Вот-вот собирался пароходик отчалить, поплыть вверх по Каме, врезаясь в дождь завесой. А что ему дождь? Сильнотелый был пароходик.

Пассажиров собралось не очень много, забились в каюты, сидели при узлах на узких лавках вдоль борта, что-то ели, что-то негромко обсуждали, спать укладывались чуть ли не вповалку.

Но все же был в одной из кают чахлый буфетик. В такой дождь грех не выпить. И возле буфетика, за стойкой которого виднелись смугловатого стекла бутылки в гнездах, сошлись свободные от вахты члены команды, два погодка матроса, братья наверняка, и их старик капитан, в фуражке морской с крабом, изморщинистый морской волк.

Чего-то эти трое ждали, постаивая у стойки. Как — чего? А вот такого справного пассажира, как этот вот, с классным заплечным мешком, повисшем на сильном плече. Свой был человек, родной им, сильный, открытоликий. Не то, что вот те два кавказца в кепках-аэродромах, сидевшие в углу при своих тюках с товаром. Сладкий дух шел от тюков, урюк везли на продажу. Но тюки были так старательно увязаны, что ни урючины не перепадет.

А этот, свой, справный, этот мог и поставить по случаю дождя.

Двинется пароходик, почапает с подкидом на волнах, и выставит команде этот пассажир пару-другую бутылочек. По погоде. Да и традиция такая. Всегда найдется пассажир, уважающий традиции.

Стронулись. Поплыли. В дождь стеной в Каму сунулись. У капитана было испитое лицо. Морщины рассекали лоб и щеки. Не понять про такого, а сколько ему лет. Но в плечах был силен, сух. В тельняшке, конечно, которую сберег от настоящего флота. Как и эту обширную фуражку с крабом, нависавшую над усохшим лицом. Его команда, два молодых парня, тоже в тельняшках, еще были молоды, чтобы дать себя заморщинить. Но блеклоглазые уже были, голубизна их бойких глаз была уже в смуте какой-то.

Сразу, едва пошел пароходик-катер, зазвенели стаканчики. Сразу и за дело стали приниматься, поглядывая на явно денежного пассажира, свойского, справного. А в такую погоденку просто грех не выпить.

— Из Перми? — спросил капитан, протягивая руку, чтобы познакомиться по-людски. Ладонь была у него обширная, шершавая, ухватистыми были пальцы. Ничего, выдержал Удальцов сильный ужим, ответно сильно ужал. Познакомились, глаза в глаза. У капитана были синие глаза, еще недавно такими были, а ныне лишь иногда вспыхивали из туманца синевой. Если постараться, нацелить взгляд. Капитан сейчас и нацеливался, разглядывая. Спросил:

— Геолог?

— Похож?

— Ну. Зачастили к нам нынче геологи. А что искать, все найдено еще при царе Горохе. Найдено-то найдено, да не ухватить. Бездорожье. Реки есть, а к осени не пройти, иссыхают. Зыряне, если взять, землю рыть не любят. Наши тут казаки, если взять, тоже на рыбе живут. Так и пробавляемся из века в век. Коньяка на борту нет, предоплату им гони. А где взять? Зато водочка есть. Вот хотя бы «Уральский следопыт». Или вот «Колва». Заводской напиток, с гарантией. «Ковчег» еще.

Удальцов всмотрелся в рядок бутылок в шкафчике за стойкой. Стояли бутылки в гнездах, как на морском корабле, позванивали тупо — пароходик сильно начало мотать.

Все какие-то неведомые этикетки, местного разлива сосуды. Пивные бутылки все больше, но с водочными, винными этикетками. Отопьешь из иной, пару всего глоточков сделаешь — и вот ты и труп. Не его тут был товар. Местных умельцев. Сюда его распространители еще не добежали. И хорошо, наверняка не встретит никого их своих агентов.

— Поставишь, хозяин? — спросил один из молодых матросов. — Погода, вроде, велит. Ну?..

— Петька, не гони лошадей, — одернул капитан. — Человек и сам с понятием.

— Вам сколько лет? — спросил Удальцов, всматриваясь в бутылки. Тянул время, стараясь понять, сколь велика опасность, затаившаяся в этих смутного стекла сосудах. Страшили его бутылочки, жидкость в них в синеву.

— Старый. Сорок уже накопил, — сказал капитан, признаваясь, что стар. — Ну.

А были почти ровесники. Два годочка всего разделяло их.

Но стариком был капитан, даже и дряхлым стариком, с усыхающим в морщинах личиком.

— Разве это старые года? — заспорил, ободряя капитана, Удальцов. — Самое время жить. Правду говорю?

— Может… А вам сколько? К тридцати, так думаю?

— Ну, — кивнул Удальцов. Он понял, что это самое «Ну!» тут в почете.

В шкафчике, среди унылых бутылок с блеклыми нашлепками названий, каким-то чудом притаилась оплетенная бутыль, нарядная, с форсистой этикеткой. Итальянское это было вино. «Chianti».

— Гляди-ка, «Кьянти» у вас есть! — обрадовался Удальцов. — Вот его и испробуем. Слабенькое, да удаленькое. Вадимом Ивановичем зовусь. Фамилия — Удальцов. А вас как звать-величать, капитан?

— Глушаев я. Да ты что, дорогой товарищ? Эта бутыль тут еще до меня воцарилась. Ей цена, не поверишь, какая. Смешная цена.

— Какая?