Снежные дни сквозь года - Дарья Трайден

университета и с тех пор до самой своей смерти работала в школе. Это удивляло меня. Глубина ее знаний, ее трудолюбие и широта кругозора, казалось, обещали что-то другое. Завладев ее архивом, я рассчитывала обнаружить стихи, черновик романа, дневник, описывающий задумки будущих текстов. Ничего подобного не было. Я нашла торжественно-шуточные стихи для школьного капустника, перечни фильмов и книг, которые ее заинтересовали, и бесконечные списки фамилий с проставленными оценками. А еще задания, задания, задания.

Впрочем, Елена любила море. Не знаю, хорошо ли она плавала. Глядя на одну из морских фотографий, где она одета в джинсовые шорты до колена, синие шлепанцы и легкую желтую майку, я могу представить, как ее длинное тело двигается в воде. Если ее стиль плавания был похож на ее походку, то она делала могучие плавные гребки и продвигалась вперед размеренно, не поднимая брызг.

Я спрашиваю А., когда она сможет приехать в гости. А. называет пятницу следующей недели и добавляет, что тогда будут сорок дней по ее бабушке. Бабушка А. похоронена в Смолевичах, и А. будет удобно заехать на кладбище по дороге к нам. В моем дружеском кругу А. – одна из главных специалисток по смерти. Болезнь, больница, умирание, смерть, скорбь, память – А. говорит об этом часто и спокойно. Даже гнев описывается ею отстраненно, словно какая-то ее часть не участвует в переживании жизни – только свидетельствует, фиксирует, размышляет.

В четверг А. пишет в сториз: «Сегодня 40 дней. А я думала, завтра». И добавляет: «Бабушка никогда не была на море». В следующей сториз – видео. В кадре рука А. Она рассказывает, что сорок пять дней назад, перед отъездом в Мозырь, сделала свой любимый маникюр с черными точками в районе лунулы. Почти все точки стерлись, а те, что остались, уже совсем близко к краю ногтевого ложа. А. говорит, что не хочет обновлять маникюр, пока точки не исчезнут. Сториз заканчивается словами: «Какой в этом смысл? Никакого. Помогает ли мне это пережить горе? Не знаю, возможно». Последняя сториз на сегодня такова: «40 дней по-миллениальски: кофе с Макдрайва и пост в инстаграм[2]». Над текстом – фотография кофейного стаканчика и ладонь с поднятым вверх большим пальцем. Я смотрю на эти снимки и думаю: у А. тоже умер близкий человек, почему же мы с ней никогда не говорим о Елене?

Страница в «Одноклассниках» утверждает, что Елене пятьдесят восемь лет. Это совсем не так. Будь Елена жива, ей было бы на десять лет больше. При регистрации она указала неверный год рождения, и я не знаю, случайность ли это или желание обратить вспять время своей жизни. Кроме того, в «Одноклассниках» нет понятия смерти, поэтому счет лет, запущенный регистрацией, продолжается.

Алгоритмы

Когда начинаешь думать о болезнях и смерти, это меняет ленту в соцсетях. Быстрее всего реагирует тикток: алгоритм, анализирующий поведение пользователей, фиксирует каждый раз, когда я не свайпаю вверх видео laurenthemortician, hospicenursepenny или funeralbabe, а продолжаю смотреть. Директор похоронного агентства «Черная роза» показывает: розовый гроб; гроб, вручную расписанный одуванчиками; вишневый и белоснежный гробы; гроб с черно-золотыми розами, что нарисованы витражной краской. Его энтузиазм по отношению к ассортименту заставляет меня вспомнить детство, когда я мысленно планировала церемонию собственного погребения, воображая детали с дотошностью и тщанием хорошего менеджера. Эти фантазии были не только про получение неоспоримых доказательств любви, находящейся к тому же на пике трагического, – в размышлениях о видах флористических украшений, породах гробового дерева и фасонах светлых ангельских платьев было стремление вывести жизнь из беспорядка и несогласованности, придать ей композицию. Мое тело неподвижно, но взгляд и сознание никуда не исчезли: я, бесплотная, фиксирую и осмысляю последнюю сцену своей истории, и все, что произошло раньше, становится доступным для сортировки и компоновки. Кроме того, я осознавала, что смерть дает возможность композиции и другим людям: они тоже будут рассказывать о моей жизни, используя собственные наблюдения, оценки и домыслы. Эти истории не будут учитывать мое внутреннее знание о себе, однако, возможно, подметят нечто верное, недоступное мне, но заметное со стороны. Выразительно обрисованная композиция жизни – вот что сильнее всего впечатляло меня во взрослых разговорах. Пока я и мои сверстницы говорили отрывочными сценами, делились сиюминутными и отдельными событиями, взрослые уверенно обнаруживали причины и следствия, очерчивали убедительные траектории своих и чужих судеб. Мама знала, что ее жизнь свернула не туда после переезда из Минска в Гродно, что бабушка стала вспыльчивой и грубой из-за того, что отправилась вслед за дедом в далекую деревню и никогда в жизни не работала специалисткой радиосвязи, на которую выучилась в витебском электротехникуме. Я слышала, что тетя Лида хочет детей, но не может проявить решимость и ответственность, поэтому годами работает на той же низкооплачиваемой работе и живет в той же тесной комнатке общежития. Я соглашаюсь, что тетя Лада слишком увлечена своей романтической жизнью и уделяет мало внимания проблемам дочери, которая уже начала воровать. Я сочувствовала одинокой тете Стелле, которая из зависти к чужим семьям занимается колдовством. Если Стелла позвонит в дверь и попросит муки или соли, нужно сказать, что у нас они тоже кончились. Разумеется, такая жизнь не приведет ни к чему хорошему, и удивительно, что сама тетя Стелла этого не понимает. Ее судьбу, как и судьбы всех остальных, давно разоблачили и описали – стоит только спросить у других, в чем заключается проблема, как все станет простым и ясным.

Впрочем, этим жизнеописаниям недостает твердости: они становятся уверенными только после смерти героини или героя. Новые события вносят коррективы – то незначительные, то диаметрально меняющие смысл и тональность повествования. Тетка Саша, которую я помнила дерзкой старшеклассницей в джинсовой мини-юбке и босоножках на высокой коричневой платформе, выходит замуж и притихает. Тетка рожает двойню, и несколько лет они вчетвером ютятся в съемной однушке. После развода история несчастливой затюканной Саши внезапно меняется: она становится вдохновляющим мемуаром о смелой женщине, что разорвала путы, встала на ноги, разбогатела и расцвела – но кто знает, что будет через пару лет, когда ее близнецы превратятся в трудных подростков, рассерженных родительским разводом? Только смерть делает жизнь похожей на текст, позволяя композиции утвердиться в своих правах. Она уравнивает богатых и бедных, известных и незаметных, талантливых и нет. В своих биографиях именитые писатели, художники и политики превращаются в мышей, бегущих по пластиковому лабиринту, и любой младший научный сотрудник способен зафиксировать, где они сбились с правильной дороги. Смерть – это конец владения собой. И, хоть ничего