Лавр. Чагин. Брисбен. Комплект из 3 книг - Евгений Германович Водолазкин

Чагину поставили в некотором удалении от других сотрудников, и он мог проводить весь день, ни с кем не общаясь. С трех сторон над ним нависали полки. Четвертая стена, как и в театре, отсутствовала, но зрителей в этом зале не было.

Уход Исидора из Ленконцерта привел и к моему уходу. Много лет мы выступали вместе, и без него мне стало одиноко. Некоторое время я еще вел концерты, но большой радости от этого не испытывал. Именно тогда Спицын помог мне устроиться в театр.

И самое главное: я женился на Тине.

Нельзя сказать, что сёстры Барковские ушли из жизни Исидора навсегда. Изредка он видел их (например, в мой день рождения), но почти не общался.

Наша дружба с Чагиным продолжалась еще много лет. Мы потеряли друг друга лишь в конце его жизни. В конце, понятное дело, и моей жизни. На этот счет я не питаю иллюзий.

Обычно мы пили кофе в «Сайгоне». Выбор принадлежал Чагину. Меня это немного смешило, но виду я не подавал. Во время наших бесед говорил по преимуществу я, так что беседами их можно назвать условно. Сам Чагин произносил что-то редко. Когда я задавал вопросы, он односложно отвечал.

Однажды я сказал, что в нашей компании отвечаю за звук, а он – за изображение. Исидор воспринял это всерьез и с готовностью кивнул. Такое разделение труда его устраивало.

В «Сайгоне» нас узнавали. С нами здоровались. Кофе предоставлялся без очереди – это было священное право завсегдатаев.

– Вам, как всегда, маленький двойной?

– Да, маленький двойной.

Как всегда. Эти три слога дорогого стоили, потому что обращаемы были не просто к завсегдатаям – но к crème de la crème.

Иногда посетители просили Исидора продемонстрировать его дар (всегда говорили – дар), и он в этом не отказывал. Запоминал тексты из книг издательств «Посев» и «YMKA-Press», машинописных и даже рукописных копий. Ни одно из советских изданий на моей памяти там предъявлено не было.

Как-то мнемонисту поступили две просьбы одновременно. Материалом были «Венера в мехах» и свежий номер эмигрантского журнала «Континент». Диапазон чтения в «Сайгоне» был широк.

* * *

Однажды зимой – это было уже в начале восьмидесятых – в «Сайгон» пришел Вельский. Именно так, коротко, сказал тогда Исидор – словно ждал его:

– Пришел Вельский.

– Уйдем? – спросил я шепотом.

Но Исидор только развел руками.

Присутствие Чагина Вельский зарегистрировал еще с порога, так что бежать было поздно. Да Исидор и не собирался.

Вельский целенаправленно шел к нашему столику.

Сейчас, когда пишу это, подумал, что он, пожалуй, и в «Сайгон» пришел целенаправленно. Знал, что здесь можно встретить Чагина. Странно, но эта мысль прежде не приходила мне в голову.

Спросил, не здороваясь:

– Свободно?

– Свободно, Георгий Николаевич, – ответил Исидор.

Вельский достал пачку «Беломора». Зажигал папиросу, прикрыв обеими ладонями – словно от ветра. Напоминая, возможно, что в тех краях, откуда он вернулся, ветер – всегда.

– По работе здесь? – Вельский выпустил дым в лицо Исидору. – Или так, приятно проводите время?

Мрачный.

Помолчав, Исидор сказал мне:

– Принеси кофе, ладно?

Я понял, что он хочет остаться с Вельским наедине, и не торопясь отправился к стойке. Оборачиваясь, всякий раз видел их молчащими.

Я принес кофе и поставил его перед Вельским. Тот, не глядя на меня, кивнул. Капля с его кроличьей шапки соскользнула в чашку.

За спиной Вельского стоял человек в такой же потертой ушанке и обмотанном вокруг шеи шарфе. В отличие от Вельского – с безмятежным выражением лица. Никто не заметил, как он подошел.

– Я приезжал к вам, Георгий Николаевич… – тихо сказал Чагин. – Очень хотел вас увидеть.

– Знаю. И посылки посылали, и деньги. – Вельский внезапно перешел на фальцет. – Только я индульгенциями не торгую.

Его двойник сокрушенно прижал ладонь к губам:

– Ими торгуют католики-с! Индульгенциями-то.

– Я не надеялся на прощение, – тихо сказал Исидор. – И сейчас не надеюсь.

– А может, думали, что вот послали сотрудника принести мне кофе, а я возьму и растаю?

Сотруднику стало ясно, что здесь достанется всем. Сотрудник почувствовал раздражение.

– Сеанс с разоблачением? – я произнес это тоном конферансье.

Вельский резко отодвинул чашку. Бросил на меня насмешливый взгляд.

– Цитировать изволите? Органы стали образованнее. – Он опять потянулся к чашке и отпил кофе. – Что радует.

– Несомненно, радует, – незнакомец наконец протиснулся к столику. – В мире столько поводов для радости, а вы – я следил за вами – вы печальны-с. Радуйтесь!

Вельский посмотрел на него без удивления:

– Отличный совет.

– А если отличный – пожалуйте-с мне сколько-нибудь на стопочку. Настанет день, когда я буду давать советы бесплатно. Но сейчас, excusez-moi, это не представляется возможным.

Получив от меня мелочь, он поклонился и двинулся к стойке.

– Говорит, что следил за мной, – тихо сказал Вельский. – Я сразу понял, что это – агент Лубянки. Подтверждаете?

– Скорее уж агент Пряжки… – допустил я. – Вот он возвращается.

В незнакомце что-то изменилось. В нем не было прежней суетливости, и движения обрели плавность.

– Я лиру посвятил народу своему, – произнес он со сдержанным достоинством и посмотрел на Вельского. – Главное – радуйтесь. Вам радости не хватает. На сем позвольте откланяться.

Он поклонился и, слегка покачиваясь, направился к выходу.

Вельский закрыл лицо руками, и было неясно, смеется он или плачет. Из-под его ладоней пробивались приглушенные, сплющенные слова:

– Радости не хватает – вот оно как. Простите… Нервы ни к чёрту.

– Георгий Николаевич… – Исидор схватил его за запястье. – Когда я думаю о своей вине…

Вельский выдернул руку.

– Бросьте, Исидор. Знаю, что здесь, – он похлопал себя по груди, – у вас не совсем пусто.

Закашлявшись, прикрыл рот шарфом.

– Пока был на зоне – надеялся… Думал, жизнь как-то изменится. А когда вернулся – такая безнадега! – Вельский взялся за завязки ушанки и натянул ее до самых бровей. – И что теперь делать? Радоваться? Радоваться…

Неожиданно Вельский положил Исидору на плечи руки и прижался головой к его голове. Постояв так с минуту, оттолкнулся от него и двинулся к двери. Когда выходил, с улицы ворвался язык стужи. Он его и слизал.

* * *

Я уже говорил, что в жизни всякого человека есть свои рифмы. С уходом из Ленконцерта возникла рифма и в жизни Чагина. В Архиве ему было поручено заниматься письмами Генриха Шлимана.

Я боялся, что возвращение Шлимана станет для Исидора чем-то болезненным. Как любят говорить сейчас – травмой.

Не стало. Спицын объяснял это тем, что таким образом его пациент, наоборот, работает с травмой и преодолевает ее.

Впрочем, тема Шлимана возникла вовсе не в связи с преодолением травмы. Подозреваю, что о травмах Чагина в Архиве ничего не знали. Предложение заняться первооткрывателем Трои объяснялось обнаружением писем Шлимана к Генриху фон Краузе, немецкому антиковеду, служившему в свое время в Петербургском университете.

Это была переписка, длившаяся без малого двадцать лет. О ее существовании знали, но считали, что она утеряна.

А переписка возьми и найдись, причем не где-нибудь, а в самом Архиве,