Лавр. Чагин. Брисбен. Комплект из 3 книг - Евгений Германович Водолазкин

самому, может быть, странному исполнению «Вишневого сада».

Единственным, кто знал все роли, был Исидор. Я знал текст Гаева и в общих чертах – остальные: то, что осталось у меня в голове после многократного повторения моими партнерами. Спицын был знаком с пьесой в пределах, свойственных рядовому зрителю. Впрочем, в качестве играющего тренера он всегда держал в руке томик Чехова.

Перечислив действующих лиц, Исидор бойко прочитал открывающий пьесу монолог Лопахина, а заодно – короткие реплики Дуняши. Спицын строго следил за тем, чтобы Исидор не просто читал, а именно играл.

Он попросил Чагина вместо ремарки зевает и потягивается зевнуть и потянуться. На слове досада Исидору было предложено изобразить досаду. Произнося читал вот книгу и ничего не понял, он должен был изобразить усиленное непонимание, которое было состоянием и самого Исидора: в текст он не вникал.

Затем в качестве Епиходова вступил сам Спицын. Услышав наш климат не может способствовать в самый раз, Чагин улыбнулся. Рваная речь Епиходова его позабавила – она открывалась ему впервые.

Диалоги до появления Раневской, Гаева и Симеонова-Пищика мы играем весьма приблизительно. Раневскую и Гаева представляю я. Гаева – по-настоящему, а Раневскую – близко к тексту. Даже, в общем, не очень близко.

Мои отклонения от чеховского оригинала рождают первые трещины в безукоризненно запомненном Чагиным материале. Начинаются легкие сбои в речи Исидора-Лопахина. Блеск в глазах Спицына: это то, чего он ждал.

Раневская говорит, что если во всей губернии есть что-нибудь интересное, то это вишневый сад. Режиссер Спицын прерывает игру и поясняет господам актерам, что у Чехова здесь вышла ошибка. Чехов, купеческий сын, не знал дворянского быта – и придумал этот сад.

Исидор внимательно смотрит на Спицына. Тот разводит руками:

– В дворянских усадьбах не было вишневых садов. Такой сад могли посадить как раз таки вы, купец Лопахин.

Я вступаюсь за Чехова.

– А почему же тогда вишневый сад – это символ уходящего дворянства?

– Так ведь после Чехова символ, – отвечает Спицын. – После Чехова. Потому что искусство сильнее действительности.

Чагин трет ладонью лоб.

– Вы хотите сказать, что вымысел сильнее действительности?

– Само собой! Ведь если Чехов считает, что сад был вишневым, то как же мы ему не поверим?

Я:

– Ну хорошо, вишневый сад – это коммерческая история. Зачем же Лопахин его вырубает?

– Зачем? У ненависти нет вопроса зачем. Есть только почему. Он бы и владельцев усадьбы вырубил. – Спицын захлопывает книгу. – Кто у Хейфеца играет Лопахина?

– Каюров… Вы хотите сказать, что Лопахин – это Ленин?

Спицын смеется.

– Я хочу, чтобы наш Исидор вдумывался в каждую букву, которую запоминает.

И Исидор вдумывался. И всё больше запутывался в тексте роли.

С тех пор игра стала нашим любимым занятием. Мы предавались ей много лет – даже тогда, когда Спицына уже не было в живых.

Происходило это у меня. Только у меня. Мне пришло сейчас на ум, что я ведь у Чагина никогда и не был. Тогда я не придавал этому значения, поскольку знал, что жилье у него не ахти. В смысле нашего домашнего театра квартира народного артиста РФ предоставляла бо́льшие возможности.

Вот видишь ты: не мы одни несчастны,И на огромном мировом театреЕсть много грустных пьес, грустней, чем та,Что здесь играем мы.

Играли не только пьесы. Диалоги из романов. Полемику Бертрана Рассела с отцом-иезуитом Коплстоном. Басни. Всё подряд.

«Война и мир».

«Преступление и наказание».

«Отцы и дети».

«Слон и Моська».

«Ленин и печник».

Исидор учился осмысливать всё, что запомнил. А с тем, что осмыслено, можно и попрощаться – так, видимо, считала память. Такие вещи она отдавала легко, оставляя себе лишь вывод, общую идею.

Чагин обретал способность забывать, и это становилось всё очевиднее. Не знаю, что было тому причиной – наша ли игра, естественные ли возрастные явления, – только забывать он стал неожиданно много.

В один из дней Исидор пришел ко мне со своим любимым коньяком. Глаза его светились. Он сказал, что у нас есть отличный повод выпить. Понимая, что речь идет о чем-то важном, я молча поставил бокалы и сел против него.

– Сегодня я попытался запомнить один текст, – внимательно посмотрев на меня, он вдруг рассмеялся, – и не запомнил… Представляешь? Не за-пом-нил!

Мы чокнулись.

Спустя неделю Исидор пришел встревоженный. Он решил проверить свою память еще раз – и она его не подвела. Материалом были футбольные статистические сводки за последние пять лет. Чагин стал было мне их воспроизводить, но я его остановил:

– Значительные процессы никогда не проходят гладко. В них есть свои откаты, за которыми – новые успехи. Я думаю, у нас еще будет повод выпить.

Как в воду глядел. В следующий раз Исидор вновь появился с коньяком. Впоследствии коньяк он приносить перестал, потому что поводы для празднования возникали всё чаще.

С течением времени невозможность запомнить стала сопровождаться у Исидора забыванием.Я забыл то, чего не хотел бы забыть, – как-то спел он вслед за Вертинским. Каждый такой случай приводил его в восторг – так глубока, оказывается, была его нелюбовь к памяти.

Не буду скрывать: меня это начало слегка беспокоить. Чагин путал даты и время встреч, цены, размеры, но главное – номера архивных фондов и шифры рукописей. А это то, что любой уважающий себя архивист непременно знает на память.

И самое удивительное: в последние годы жизни Исидор стал путаться в пережитом. Явно прочитанные истории иной раз он рассказывал как случившееся с ним. И наоборот: реальные происшествия с легкостью удалял из своей биографии.

Так, рассказывая о том, как изучал языки, он не только воспроизвел систему Шлимана, но и назвал с десяток языков, которых не знал. Когда я осторожно спросил у него, уверен ли он, что изучал все эти языки, Чагин внезапно покраснел. Помолчав, он высказал подозрение, что ненароком влез в биографию Шлимана.

Ненароком: я знал, что это не от хвастовства. Оно Исидору никогда не было свойственно.

Мы продолжали нашу игру.

Теперь мы уже не рассматривали ее как лекарство от памяти. Игра была для нас возможностью прожить еще одну жизнь, уйти на краткое время от своей судьбы к чужой, от реальности – к вымыслу.

– У меня возникло странное ощущение, – сказал мне однажды Чагин, – что события жизни человека не являются чем-то от него неотделимым. Я не могу этого толком выразить, но есть ведь случайные поступки? События, которые душе, ну, что ли, не соответствуют? И тогда душа просит иных событий. И начинает вспоминать то, чего с ней никогда не было.

– Ты хочешь сказать, что существует некая небесная костюмерная, куда душа приходит – и выбирает себе то, что ей к лицу? Образ, конечно, очень театральный…

Чагин кивнул.

– Да… А если видит, что ошиблась, то возвращается в эту костюмерную и отыскивает себе другое платье.

– Ты думаешь, что можно так просто туда прийти, переодеться и играть новую роль? Получается,