Лавр. Чагин. Брисбен. Комплект из 3 книг - Евгений Германович Водолазкин

Исидор взъерошил волосы.

– Не переодевание. Не переодевание…

Он махнул рукой, чтобы этот разговор закончить.

Чагин вернулся к нему несколько дней спустя.

– Переодевание как покаяние, понимаешь? Нет, наоборот: покаяние как переодевание.

Эту непреднамеренную рифму я не раз вспоминал впоследствии – особенно тогда, когда мы с Чагиным расстались.

Это произошло за два года до его смерти. Когда он в очередной раз исчез, я не понял, что это навсегда. Говорю в очередной раз, потому что происходило это довольно часто. Исидор не приходил ко мне в течение нескольких недель. Возвращался так же внезапно, как и исчезал. Ничего не объясняя.

Так вот, в 2016-м Чагин исчез окончательно. Я не пытался его тогда разыскивать, как не делал этого и прежде. Искать Исидора казалось мне странной идеей. Если угодно – неуважением к нему.

Мне его очень не хватало.

В том же году я ушел из театра – несмотря на главные роли, просьбы остаться и всё такое.

Я понял, что мне больше не интересен зритель. Что мне совершенно безразлично, нравится ему моя работа или нет.

Чувство мое к зрителю умерло. А это означает смерть актера.

Меня увлекала иная игра. Та, которой многие годы предавались мы с Исидором.

Теперь я играю один.

Спектакли начинаются в 19:00. К этому времени я привык и не считаю нужным ничего здесь менять.

Днем готовлюсь. В полдень начинаются репетиции, на которые я никогда не опаздываю.

Чего я не любил в прежней своей актерской жизни, так это опозданий. Не любил, когда актеры приходили навеселе. Всегда считал, что актеру внешние стимулы без надобности… Разве хорошая пьеса не отрывает от земли?

Вспомнил анекдот времен моего конферанса – и сыграл его, стоя у бара в гостиной.

Старый актер учит молодого максимально приближаться к реальности:

– Ты вот в первом акте играешь пьяного. Перед этим – выпей!

Наливаю себе виски и с ломким звуком забрасываю в бокал лед – да, примерно так. Пью элегантными негромкими глотками.

– Но во втором акте герой у меня трезвый, – отвечает молодой. – А я буду еще пьяный…

– Трезвый, говоришь? А вот это надо сыграть!

Я столько лет в профессии, что способен, кажется, сыграть всё. Нет, действительно всё.

Гамлета. Кенгуру. Дверную ручку.

При этом часто собой недоволен. На репетициях, бывает, срываюсь. Кричу.

Мне потом соседи при встрече:

– На кого вы вчера так кричали?

Задумываюсь: сказать ли?

– На себя, – отвечаю. – На кого же еще?

Сочувствуют.

Между репетицией и спектаклем – короткий сон.

Вообще-то я сейчас мало сплю. Ночью – не более четырех часов, да еще несколько раз просыпаюсь. Поэтому дневной сон чрезвычайно важен. Засыпаю сразу, проваливаюсь. Просыпаюсь примерно через полчаса, свеж и полон сил.

Силы мне очень нужны. Если играть по-настоящему, то со сцены уходишь как выжатый лимон.

18:50. Открываю входную дверь и из коридора даю первый звонок.

18:55. Второй.

19:00. Третий.

Сказать бы:открывается занавес, но занавеса в привычном смысле нет. Потому что нет зрителя. Точнее, Зритель есть, но Он смотрит сверху. Не потолок же раздвигать, верно?

Соорудил в квартире такой как бы подиум. На него направлены софиты. У меня – тот редкий случай, когда исполнитель, режиссер и осветитель соединены в одном лице. Предельная гармония. Беспредельная даже.

Свету отвожу особую роль. Ну, соответственно, и тьме. Караваджо бы обзавидовался.

И вот, стою я на границе света и тьмы, весь в черном. Белые – лишь ворот рубахи да манжеты. И говорю:

Говорю:

Часть четвертая

Лета и Эвноя

15 марта

Павел – Нике

Ника, здравствуй, родная!

Слава богу, ты откликнулась. После всех этих месяцев получить твое не грусти было счастьем.

Как я могу не грустить? Все мои мейлы тебе были похожи на сигналы в космос: отправлялись без всякого расчета на ответ. И вдруг –не грусти. Это надежда?

Вначале я именно что грустил. Бывает, что боль от удара чувствуешь не сразу. А потом с каждым часом она становится всё сильнее. Прошли недели – и я уже думал только о тебе. Пытался тебя искать.

Ходил в те места, где ты, по моим представлениям, могла быть, – их не так много. Ездил в дом престарелых, где ты работала. Там сказали, что ты ушла и больше не возвращалась. Был в Академии Штиглица, что изначально не имело смысла – до нового поступления появиться там ты не могла. Ты как-то говорила, что хотела бы устроиться в одну из картинных галерей – я обошел все галереи. Все, которые выдал мне интернет. Являлся, как лейтенант Коломбо – с твоей фотографией в руке. Без результата.

Раз за разом прокручиваю безобразную сцену с Маргаритой. Прости мою чокнутую сестру. Прости. И подумай о том, что наказываешь ты не ее – меня. Наверное, я тоже заслужил наказание, но, знаешь, надеюсь на твою доброту.

Пишу сумбурно. Твой мейл пришел пять минут назад. Мне столько надо тебе сказать…

Хочешь, Маргарита перед тобой извинится?

Где ты? Что с тобой?

Ты даже не представляешь, как я тебя жду. Когда ты вернешься?

Ты ведь вернешься?

Твой П.

19 марта

Ника – Павлу

Дорогой П.))

не надо Маргарите извиняться. Она ревнует – это нормально.

Ты спрашиваешь, вернусь ли я. У меня нет ответа. Не знаю, хочу ли этого. И хочешь ли ты – это ведь тоже большой вопрос. Сейчас ты заряжен на поиск пропажи – но нужна ли тебе такая находка?

Не знаю даже, почему написала. Подозреваю, что захотелось питерской прописки))

О том, что ты искал меня, знаю. Я устроилась в галерею на Фонтанке через два дня после того, как там был ты. Мне рассказали, что ты приходил с моей фотографией. Сейчас я ушла и оттуда.

Ты всё еще занимаешься Чагиным?

Ника

19 марта

Павел – Нике

Ника, любимая, только не исчезай. Все эти четыре дня боялся, что ты больше не появишься. Только об этом и думал.

Не уходи – хотя бы из почты. Больше ничего от тебя не жду. Стоящего на подоконнике просят об одном: чтобы не сделал шага вперед. И принимают все его условия.

Не мучай ты меня этой пропиской. Маргошка получила за нее по морде – в прямом, между прочим, смысле. В ответ, правда, заехала мне в физиономию тортом – всё в лучших чаплинских традициях. Потомственная петербургская интеллигенция, мировоззренческие споры. Жаль, что ты не видела этой картинки.

Хочу ли я найти свою пропажу? Скажу коротко: Ника, ты – жизнь моя.

Перечитал сейчас эту фразу – первоклассный, в общем-то, китч. И я ее, знаешь, оставляю. У китча есть одно преимущество: он передает силу чувства, а хороший стиль с этим не справляется. Можно излить страсть в романсе, но это будет не страсть –чювство. А можно просто рычать. Это не так, может быть, эстетично, но отражает накал.

Ты – жизнь моя. Здесь каждое слово правда.

Да, я всё еще занимаюсь Чагиным.

Тут