Софья Петровна. Спуск под воду. Прочерк - Лидия Корнеевна Чуковская

“папенькину дочку”, случайно оказавшуюся в беде. (Таковой я и была в самом деле.) Упрекать им меня было не в чем, но и любить не за что; они жили уже преданиями борьбы, подвигами героев, презрением к предателям и трусам, спорами о партийных программах – а я? К партийным программам я была равнодушна, как пень, споры слушала с интересом, но без большого понимания, а в свободное от работы и хозяйства время читала не политические брошюры, уцелевшие у моих новых знакомых, а книги, присылаемые из Ленинграда, – преимущественно стихи, повести, романы и книги по истории русской литературы.

Судя по моим письмам из Саратова, Ленинград щедро снабжал меня литературой всяческой, и в ответ на мои просьбы, и вообще. “Посылайте мне стихов, мне без них трудно”. “Хорошо было бы, если бы ты прислал мне Пушкина, Некрасова, Лермонтова. Здесь у знакомых этих книг нет, а в библиотеке они всегда заняты, а покупать дорого, а я без них не могу”. “Очень угнетает, что с книгами для доклада об Аполлоне Григорьеве плохо. Занимаюсь в кабинете периодики в университете, но там журналов не слишком много; «Время», например, отсутствует… Вот и делай, что знаешь. А Радлов мне совершенно необходим, папа, как с ним дела?” “Времени у меня свободного остается много, трачу его непродуктивно, потому что нету нужных для доклада книг. Очень прошу тебя прислать Радлова! С книгами тут вообще беда, ни черта ни у кого нет, а в библиотеке мерзко, шумно и канительно, и тоже ничего нет”. “Крогиус, спасибо, дал мне Бергсона, конспектирую.

Но «Время», «Время», журнал «Время»! – где он?” “Записные книжки Чехова” – вот это прелесть. Почти так же чудесно, как письма Пушкина. Тыняновский Гейне мне нравится… “Я Бог великий Греции”. “Шлите «текущую литературу»”.

Слали, слали щедро. Асеев – “Изморозь”; Тихонов – “Поиски героя”. Я прочитала новые книги Тынянова, Слонимского, “Республику Шкид” Г.Белых и Л.Пантелеева. (Не предчувствовала, читая и радуясь, что Гриша Белых умрет в тюрьме, а с Алексеем Ивановичем – Л.Пантелеевым – случайно избегнувшим той же судьбы, подружусь, стану редактором его книги “Часы”, и будет у нас общий учитель – С.Я.Маршак…)

Я интересовалась и Мурочкиным чтением: “Мура и «Хижина дяди Тома»… Мне странно это. Плакала ли она, когда умерла Ева?” Посылали мне в Саратов родные и друзья не только свежевышедшие книги, но и рукописи. Да, и рукописи!

“Лидочка, милая! Вот с нынешнего дня Вы становитесь моей постоянной корреспонденткой, – писал мне в январе 27-го года Борис Степанович Житков. – Это значит, что по воскресеньям, раз в неделю, я Вам буду регулярно писать. Писать что попало”. (Борис Степанович был товарищем моего отца еще со времени одесской гимназии, а, когда переселился в Ленинград и сделался уже знаменитым писателем, перенес свою дружбу на шальную дочь своего старого друга.) “Кроме того, буду посылать бандеролью что из «Вавича» или как там его, еще не знаю…”

(“Вавич” – “Виктор Вавич” – роман Бориса Житкова о революции девятьсот пятого года, которой сам он был активный участник… Много забот доставляли бандероли Бориса Степановича т. Нестерову: и почерк нелегкий, и слог самобытный, неслыханный, новый… И чтение – увлекательнейшее…)

Я и сама пробовала тогда писать стихи, литературные эссе, рассказы, но читать свои сочинения было некому, потому что я не сомневалась: слушатели надо мной посмеются. Все раздражало во мне моих ссыльных друзей: раздражало, что с одушевлением я могу говорить только о Ленинграде, не скрываю своей тоски и решительно не способна обрадоваться Кирпичному переулку. Они столько намаялись по тюрьмам и глухим деревушкам, что Саратов представлялся им обетованной землей.

…В это время, в 1927 году, я неистово увлекалась Прустом. Он вышел тогда по-русски впервые. Синие томики, присланные мне друзьями из Питера, поразили меня – в особенности роман “Любовь Свана”. Сначала мне трудно было пробираться сквозь неторопливые извилины и причудливые ассоциации чужой памяти. Повествование казалось мне неподвижным, топчущимся на месте. Потом, одолев трудности новизны, я была покорена и захвачена. Я поняла, что это – новое чудо искусства, что проза эта вовсе не стоит на месте, а движется, но движима она силою иных моторов, чем те, к каким мы привыкли. По глупости я стала навязывать Пруста всем своим знакомым. Пруст дарил мне новое зрение, новый слух. Мне хотелось поделиться подарком.

– Не понимаю, как вы можете это читать? – сказал один пожилой человек, ссыльный, живший напротив. Он вернул мне книгу, не дочитав ее. – Любовь какого-то парижского сноба к какой-то парижской кокотке. Да еще с такими тягучими подробностями! И всё миллионеры, бароны, принцессы, герцогини… До того ли у нас в стране, теперь, когда…

Я не ответила ему грубостью, как тому рыжему комсомольцу, произнесшему пошлость о Пушкине. Почтенный, много переживший человек не был для меня тем лихим мальчишкой. Но хотя они между собой враждовали: один большевик, другой меньшевик – в ту минуту я уловила между ними непоправимое сходство, а между ними обоими и собой – непоправимую рознь.

– Это здесь неважно, что миллионеры, – попробовала я найти мосточек. – То есть, разумеется, важно: жизнь и быт миллионеров определенного времени… Но книга не про то… Про перемены в человеческом сознании и человеческих чувствах каждую минуту… секунду… Этого еще ни один писатель не умел передать, даже, пожалуй, Толстой… Течение времени сквозь человека… – Я путалась. – Человек живет и в настоящем и в прошлом зараз… А главное – перемены в любви… мученичество… клиническая картина неразделенного чувства…

Я не умела выразить, что давал Пруст. Собеседнику же моему все было ясно.

– Ах, о любви? Вам хочется про любовь? О чем же и думать в вашем возрасте, как не о любви!.. Ну и перечитывайте “Дворянское гнездо” или “Страдания юного Вертера”. А нам не до того.

Рыжему комсомольцу тоже было не до того. А я не умела их оспаривать. У них было мировоззрение, у меня никакого. Перед обоими я была безоружна.

…XX век – век науки, техники и политики. Я лишена таланта к восприятию того, и другого, и третьего. Моим питанием и способом познавать мир всегда было искусство. Толчком к мысли – стихи. Даже в большей степени, чем собственный опыт.

Отрочество – “военный коммунизм”, то есть голод. В огромной нашей петроградской квартире отапливалась одна комната. Моей матери, родившей в 1920 году младенца – Мурочку, – нечем ее было кормить. Как все кормящие матери, она прикреплена была к учреждению, именуемому “Капля молока”. Это в самом деле была “капля” или крупинка: жалкий пакетик с мукой, жалкий с манкой, полкилограмма белого хлеба, литр молока два