Софья Петровна. Спуск под воду. Прочерк - Лидия Корнеевна Чуковская

свои роковые вопросы: о любви, о дружбе, об отношениях с родителями. В Тенишевском и в самое голодное, сыпнотифозное и метельное время неустанно и весело работали кружки: “по изучению Шекспира”, “по изучению итальянского театра”, “по изучению Эрмитажа”. Воспитатели наши всячески поощряли самостоятельную общественную деятельность обучаемых. УКТУ – Ученический Комитет Тенишевского Училища организовывал альманахи и журналы, письменные и устные. Да и кто угодно, любой ученик вместе со своими друзьями, выпускал что хотел: сборник стихов или карикатур. Ставили мы и пьесы собственного сочинения. Средоточием духовной жизни был “гуманитарный кружок” самого широкого и самого неопределенного или, точнее, неопределимого направления. Литература, этика, честь. Вел его тот же Николай Павлович. В кружке обсуждались литературные новинки: книги Блока, Маяковского, Ахматовой, Мандельштама, а главное – решались вечные вопросы то ли нравственности, то ли русской литературы: имел ли право Раскольников убить старуху? имела ли право Лида разлучить художника и Мисюсь? виноват ли Вронский в гибели Анны? Вот мое отрочество.

Мы не только знали наизусть русскую классическую и русскую современную поэзию и постоянно читали друг другу любимые стихи – они входили в наш быт, в нашу обыденную, обиходную, повседневную речь.

“Как эта глупая луна на этом глупом небосклоне”; или “Барон фон-Гринвальдус, сей доблестный рыцарь, всё в той же позицьи на камне сидит”, – говорили мы; или “Старик, имея много дел, в иные книги не глядел”; или “И нам сочувствие дается, как нам дается благодать”; или “От вторника и до субботы одна пустыня пролегла”; или “Бензин вдыхает и судьбу клянет” – и, пользуясь этими словесными формулами как поговорками, – иногда всерьез, иногда в шутку, отлично понимали друг друга. (Между прочим, Осип Мандельштам окончил некогда Тенишевское и потому забредал, случалось, на наши сборища читать стихи.) По стихотворениям Анны Ахматовой в “Четках” и “Белой стае” мы гадали, как другие гадают “любит – не любит” по лепесткам ромашки.

Таким образом, привыкла я к среде более или менее однородной и дома, и в школе, а потом и в вузе. Прямо напротив ворот Тенишевского училища – двери во “Всемирную Литературу”, – там, под началом Горького, вместе с Блоком, Гумилевым, Лозинским, Замятиным, а также специалистами-востоковедами и пушкинистами работал Корней Иванович.

(Он и Е.И.Замятин ведали английскую литературу.) И я, и братья мои (оба, и Коля и Боба, тоже учились в Тенишевском) на школьных переменках по любому поводу, а то и “просто так” навещали во “Всемирке” отца и в промороженных коридорах и гостиных встречались не с ним одним. Когда впоследствии я прочла и полюбила пастернаковскую строчку “О, куда мне бежать от шагов моего божества!” (строчку о Скрябине), я поняла, что в моем отрочестве более всего боялась я шагов другого божества, чье имя Александр Блок. Завидев Александра Александровича издали, я ныряла в любую незапертую дверь, только бы своим “здравствуйте” не принудить божество отвечать мне. В общежитии “Дома Искусств”, где однажды зимою я прожила целый месяц, видела я издали и вблизи Ольгу Дмитриевну Форш, Владислава Фелициановича Ходасевича, Осипа Эмильевича Мандельштама и приехавшего из Москвы Маяковского… А собрания “Серапионовых братьев”, куда, девчонкой, меня пускали греться у “буржуйки” по знакомству моему с Левой Лунцем и Мишей Слонимским? Там Зощенко, Каверин, Всеволод Иванов. А “Дом Литераторов” на Бассейной, где Блок произнес свое грозное слово “О назначении поэта”? Я слышала это слово собственными ушами. (Сейчас не верю себе, но слышала.) А переводческая Студия при “Всемирной литературе” в Доме Мурузи? (В двух шагах от нашего дома – там я слышала “Возмездие”. Читал автор.) А редакция журнала “Русский Современник”, где Корней Иванович был одним из редакторов, а потому многие рукописи я читала у него на столе, – журнал, где печатались Ахматова, Цветаева, Пастернак, Мандельштам, Зощенко, Добычин, Замятин, Алексей Толстой. А первый – он же последний! – номер журнала “Дом Искусств” со стихами Мандельштама и Ахматовой, с прозой Алексея Ремизова, со статьей Блока о Шекспире, с рисунками Кустодиева и Добужинского – первый номер журнала, в котором Замятин напечатал свое безбоязненное “Я боюсь”?

(Как же этому номеру не стать последним? Вспомним хотя бы стихотворение Анны Ахматовой, помещенное там:

Чем хуже этот век предшествующих? Разве

Тем, что в чаду печалей и тревог

Он к самой черной прикоснулся язве,

Но исцелить ее не мог.

Еще на Западе земное солнце светит

И кровли городов в его лучах горят,

А здесь уж белая дома крестами метит

И кличет воронов, и вороны летят.)

…А последний вечер Александра Блока в Большом драматическом театре – предсмертный голос Александра Блока?

Воздух моего детства и моего отрочества, а потом моей юности напоен был литературой. “Литературные интересы” – они не только узки, они и широки беспредельно. Искусство защитило мое детство и юность от элементарщины, плоскости, пошлости, помогло одолевать голод, холод, метели, мрак. Оно обостряло воображение, слух, помогало понимать жизнь.

И оно же – как ни странно это произнести – отторгало меня от людей и жизни. Понять человека, живущего другими интересами, черпающего силы из другого источника, я не умела.

Результат этого неумения оказался плачевный.

В архиве моего отца сохранились мои письма к нему из Саратова. Привожу отрывки.

“Теперь я уже знаю, сколько бы лет я ни прожила в Саратове, стена между мною и остальным населением никогда не разрушится. Я не жалею об этом, но иногда получается ужасно забавно. Люди в страхе не только гадки, но и смешны… Есть два семейства, которые по старым интеллигентским традициям ласкают меня и заботятся обо мне самым трогательным образом, но это всё…”

“…C людьми здешними, с которыми столкнула меня судьба и рекомендательные письма, совершенно не нахожу о чем разговаривать: они меня раздражают тем, что они не те, и хотя несколько милых семейств меня постоянно зовут к себе, я нигде не бываю и не люблю, когда ко мне приходят. Не знаю почему, но мне легче быть совсем одной…”

Поезд, мчавшийся из Ленинграда в Саратов, доставил меня в другую среду. Ровно такая же существовала безусловно и в любом другом городе, и у нас в Питере, но в Питере я с ней почти не соприкасалась, огражденная “своими”. В Саратове соприкоснулась впервые. Были в Саратове интеллигентные профессорские семьи – две или три (например, семья профессора психологии Августа Адольфовича Крогиуса), – встретившие меня с участием, но я сообразила, что навожу на них тень, и постаралась не часто бывать там. “Они прелестные люди, – писала я отцу о Крогиусах, – редкой доброты,