Чарман-ага - Реджеп Алланазаров

"Почему же она не осталась в вашем доме?" — хотел спросить я, но не успел. Мы остановились перед домом, крытым шифером.

— Вот и мое жилье, — Чарман-ага открыл дверь, приглашая меня войти. — Дома никого нет. Женщины на работе, так что чай самим придется заваривать. Посидите, я быстро.

В дверь заглянула девочка лет десяти-двенадцати.

— Дедушка, чай будете пить? Принести?

— Принеси, — с лаской в голосе ответил Чарман-ага.

— Принеси, дитя мое.

Девочка убежала и спустя короткое время принесла два чайника чая. Старик уже разостлал сачак, поставил пиалы, положил чурек, горкой насыпал сушеный урюк и кишмиш.

— Соседи мои — хорошие люди. Придешь домой, сразу же проведают, справятся, не нужно ли чего.

Чарман-ага подвинул ко мне чайник, пиалу, а сам вернулся к разговору, начатому по дороге. Я не прерывал его, решив выслушать его до конца. Машина все равно ушла, не дождавшись меня. Когда же будет следующая — неизвестно. Так что торопиться мне вроде бы и нечего.

— …Что такое два года в мирное время? Мы их и не заметили, как быстро они пролетели. От Караван-джана письмо пришло. "Службу закончил. Готовь, отец, деньги на той. Еду!" Вернулась к нам Огулхаллы. Приготовили мы и деньги…

Остановившись на полуслове, старик с трудом сглотнул подкативший к горлу ком. Я уже догадался, что тоя в доме Чарман-ага не было: началась война.

Я слушал внимательно, но в голове все время билась мысль: "Какое все это имеет отношение к тому джигиту? Откуда Чарман-ага знает Бориса Степановича?"

А он продолжал:

— Месяца через четыре, в начале осени, пришло от Караван-джана письмо-треугольник. Он писал, что бьет фашистов и уверен в нашей скорой победе. Спрашивал о нашем здоровье, об Огулхаллы. Письмо, видно, прошло через многие руки, оно было измятое, истертое по краям сгиба. На той стороне, где написан адрес и стоял штемпель, тоже было что-то написано. Мы долго разбирали непонятное слово, похожее на "Борисо…", но так и не поняли, что хотел еще сообщить нам наш сын…

Голос Чарман-ага задрожал. Есть воспоминания, которые даже спустя много лет волнуют, как только что пережитые события.

— В конце сорок первого года, — справившись с волнением, продолжал он, — мне самому пришла призывная повестка. Я, откровенно говоря, обрадовался. Ну, думаю, хоть фронт и большой, а вдруг и повстречаю своего Караван-джана! Но на фронт меня не послали, а стали обучать как по карте дорогу находить и всяким прочим навыкам. Тут я смекнул, что подразделение наше особое, не простых бойцов готовят. Как выяснилось позже, нас должны были группами забрасывать в помощь партизанам, действовавшим на территории, временно захваченной фашистами. Кроме того, мы должны будем и сами формировать партизанские группы в местах, где их пока не было.

Я понимал, что меня взяли сюда неспроста. Уже в то время к моему имени добавляли слово: следопыт. Много в свое время пришлось помогать красноармейским отрядам, ликвидировавшим банды калтаманов. Да и после Чармана-следопыта не раз приглашали на заставу, когда нужно было разгадать особо запутанный след.

Старик умолк, уйдя в воспоминание. Чайники были пусты. Хотелось есть. Я взял кусочек лепешки. Она была мягкой, видно, пекли сегодня утром. Чарман-ага поднялся, прошел в соседнюю комнату и вернулся с миской каур мы. Подовдинув ее ко мне, пригласил:

— Ешь, больше нечем тебя угостить. Вот придут мои хозяйки…

Я поблагодарил и попросил продолжать рассказ. Чарман-ага улыбнулся:

— А мне показалось, что тебе неинтересно.

Я покраснел. Но старик не смотрел уже на меня, онрассказывал:

— Нет на свете существа выносливее человека. Нет дела, с которым бы он, при необходимости, не справился. В годы войны люди добивались немыслимого.

Нас было трое друзей. "Тройка" — так нас называли: Антонов, Агапов, Изчиев. И на задание мы вылетели втроем. Но после того, как приземлился в редком лесочке, я понял, что остался один. Не видно ни моих товарищей, ни костров партизан, которыми они должны были нас встретить. Я понял: ветром парашют отнесло в сторону. Позже я узнал, что это меня спасло, потому что в месте нашей выброски фашисты устроили засаду. Оба моих друга, отстреливаясь до последнего патрона, погибли.

Я решил оставаться на месте до утра. Где-то шел жаркий бой; слышались взрывы гранат, перестук винтовок, автоматные очереди. Несколько раз порывался идти в ту сторону, но тут же останавливался, вспоминая приказ командира: "В перестрелку не ввязываться. После приземления собраться вместе и дальше действовать по инструкции". Дождавшись рассвета и определив свое местонахождение, я пошел в направлении пункта встречи.

— Признаюсь тебе, сынок, трудно было идти по лесу. Это не то, что в нашей степи. Здесь каждый кустик тебе знаком, каждый камешек различие имеет. А там деревья все друг на друга похожи. Забрался я в бурелом — никакого выхода нет. Ну, думаю, тут тебе и конец. Напрасно надеялся на меня командир. Присел на полусгнивший ствол и думаю: "Как же это так? Чуть не все Каракумы прошел, в Копетдагских горах темной ночью любую тропку найду, а тут…" Сижу, думаю, что дальше делать. Вдруг совсем близко — автоматная очередь. Одна, вторая. И все в том направлении, куда мне идти. Меня, как током подбросило: друзья это мои отстреливаются, а я здесь сижу! Бросился я сквозь этот бурелом, и не знаю как выбрался. Вышел на большую поляну, залег, оглядываюсь…

Да, бой здесь был жаркий, воронки от гранат еще дымятся, лежат несколько убитых. Издали не поймешь: наши или немцы. Слышу: стон! Рванулся в ту сторону и остановился, — а если это фашист? Стон повторился. Нет, вроде по-русски, что-то приговаривает. Пополз я, а сам автомат на взводе держу. В воронке увидел парня в телогрейке, ушанке, ранен в живет.

— Ты кто? — спрашиваю.

Его посеревшие губы чуть шевельнулись:

— Иван.

— И я Иван, — отвечаю ему. Но парню не до меня.

— Застрели меня, — просит.

Я растерялся.

— Мочи нет, — еле шелестят губы.

Нет, нет, я не могу этого сделать. И хоть что-нибудь сказать, говорю:

— Где твои товарищи?

В это время послышался шорох. Я тут же пригнулся и крикнул:

— Стой, стрелять буду!

— Свои, — ответили мне.

— Какие еще свои? — говорю.

— Иван, ты что — своих не узнаешь?

Я понял, что это пришли за Иваном его товарищи, и выглянул из воронки.

Так я оказался на базе партизан.

Чарман-ага замолчал. Он сидел грузный, сильно постаревший, и смотрел в одну точку. Мыслями он был там, в партизанской землянке.

Соседская