Чарман-ага - Реджеп Алланазаров

Скрываясь в редколесье, цепочкой мы шли в направлении отряда. Ребенок прикорнул у меня на спине. Лида тяжело оперлась на руку Караван-джана. Бедная женщина, что ей пришлось пережить!..

Чарман-ага надолго умолк. И я, думая, что рассказ окончен, покашлял в кулак. Но Чарман-ага, взглянув на меня и как бы угадав мои мысли, сказал:

— Нет, это еще не конец. Те две очереди, что успела дать охрана, услышали в селе. Погоню мы обнаружили, когда почти подходили к своему лагерю. Но, странное дело, нас никто не встречал, как было договорено с командиром отряда. Мало того, оттуда слышалась пулеметная и автоматная стрельба.

— Отец, — обратился ко мне Воронин. — Вы знаете место запасной базы. Лиду и Славика доставьте туда. Мы идем на помощь отряду.

"Как же так, — подумал тогда я. — Всего одну ночь я побыл с сыном и снова расставаться?" Но вслух ничего не сказал: приказ есть приказ. Мы обнялись с Караван-джаном. И это было наше последнее объятие. Горсточка партизан попала между двух огней: сзади теснила погоня, впереди — фашисты, напавшие на отряд…

Мне послышался какой-то всхлип. Я поднял голову. Старик сидел прямо, глаза его были сухи.

— Мы так и похоронили их вместе, рядом, как погибли в бою, — продолжал дальше Чарман-ага, — моего Караван-джана и Сашу Воронина. Там лежат они и до сих пор: на опушке леса, неподалеку от железной дороги, идущей на Смоленск. Я долго стоял у их могилы. Командир обнял меня за плечи и сказал по-туркменски:

— Будь мужественным, отец!

Прямо в сердце кольнуло это слово: отец! Никогда больше не назовет меня так мой Караван-джан!.. И тут я вспомнил, что сын хотел рассказать мне о своем командире и о том, что их связывает.

— Я знаю, о чем он хотел вам рассказать, — ответил мне командир. — Мы побратались с ним. Караван-джан мой брат, значит, я — твой сын, отец!

Дверь комнаты открылась, и Чарман-ага умолк. Вошел юноша, поздоровался со мной и, ообращаясь к старику, сказал:

— Дедушка, я пойду к маме Огулхаллы. Она наказывала мне прийти к ней на работу?

— Это ваш внук, сын Караван-джана? — спросил я, когда юноша ушел.

— Нет. Это младший сын нашего командира. А старший — Славик — на военной службе в тех местах, где мы партизанили. Не мог я оставить их одних — Лиду и ребятишек, — когда умер Бекмурад. Привез их сюда. Лида на ферме работает. Огулхаллы — на тракторе. Тоже с нами живет. Так что у ребят, как видите, две матери.

— Вы сказали: Бекмурад… — напомнил я.

— Так мы звали Бориса Степановича Терехина, нашего командира. Когда он малышом попал в детдом, нянечки приняли его за туркмена и назвали Бекмурадом. А по-туркменски говорил не хуже нас с тобой.

Вот так и живем мы дружной семьей. Огулхаллы не захотела уйти к своим. "Буду, — говорит, — ждать Караван-джана". А какое там ждать, когда я вот этими самыми руками похоронил его. Ну да пусть ждет, может ей так легче жить…

Много минуло дней после нашей встречи с Чарманом-ага. Но история, рассказанная им, живет в моем сердце. Я поведал ее своим детям, они перескажут ее своим. Так из поколения в поколение будет передаваться история братской фронтовой дружбы, о которой так хорошо сказал в своих стихах поэт-фронтовик Халдурды:

Многих звал я: "мой друг" — на веку своем.

Но таких, как в бою, не встречал друзей.

Как о дружбе такой написать пером?

Не видал я и тени притворства в ней.

За тебя он в огонь и в воду идет,

Сам умрет, но в беде не бросит тебя.

Если в битве падешь ты, — из года в год

Будет помнить он, душою скорбя.

Перевод Т. Курдицкой

Слава не умолкает

…Тем и дорога для меня наша журналистская работа — что вот уже в который раз сталкивает она с людьми, чьи имена навсегда вписаны в историю Родины. Не так давно как раз с заданием подобного рода я направился в родные места — Теджен.

Дальний путь одному в кабинке "Жигулей" — всегда в тягость. Возьму-ка я пассажира, кого придется… С этой мыслью я завернул на автостанцию. Затормозил, оглядываю народ. В глаза сразу бросился высокий, крупного сложения человек. В летах, степенный, борода лопатой. Стоит, большой палец левой руки за ремень заложил, кого-то выглядывает на дороге. Я всмотрелся: хоть человек и пожилой, однако сразу видно: пальваном в свое время был, да и сейчас еще здоровяк, бодрости не утратил. Скулы так и выдаются, крепкие, словно каменные, — признак воли, упорства. На голове тельпек из дорогой смушки дымчатого оттенка. А взгляд черных глаз внимательный, зоркий, в нем угадывается и острый ум, и богатый опыт.

Я вышел из машины, вежливо приветствовал незнакомца, пригласил…

— Понимаешь, чуть улыбнувшись, заговорил он, — за мной машину должны были прислать. Да, видно, задержка вышла… Что ж, если подбросишь меня, дело доброе. Верно говоришь, одному ехать — тоска. Мне до Душака только, поговорим, скоротаем время. А там и до Теджена рукой подать.

…Спутник мой в дороге все глядел по сторонам, молчал. Проехали поселок колхоза "Совет Туркменистаны", одного из самых передовых в республике. Какой там поселок — ни дать, ни взять благоустроенный, цветущий городок! Дальше — новая железнодорожная станция возле древнего Аннау. Вижу, у старика глаза так и загорелись восхищением. А когда проезжали мимо совхоза имени Девяти ашхабадских комиссаров, утопающего в густых садах, он не удержался, воскликнул:

— Ох-хо-хо-о!

— Что вы, уважаемый? — обернулся я.

— Жизнь! — только и выговорил он задумчиво.

Машина между тем приблизилась к памятнику, воздвигнутому на том месте, где погибли девять отважных.

Вижу, спутник мой посуровел, глаза сузились, не отрывает взгляда от скорбного и величественного обелиска.

— М-м-м… — он подавил стон, когда мы поравнялись с памятником, горестно покачал головой.

Мне были понятны его чувства. Каждый, кто бы здесь не проезжал, ощущает подобное. Люди не забудут, не устанут прославлять героев.

— За нашу долю жизнь отдали люди, — как бы подслушав мои мысли, задумчиво произнес старик. — Не узнать бы им теперь здешних мест. Прежде тут одни шакалы бегали… Ох-хо-хо-ов! А теперь? Ты только погляди! — Сделав выразительный жест рукой, он начал бегло перечислять, что и когда построено в здешних местах, каковы достатки людей в окрестных аулах… Я не