Причище-урочище - Елена Воздвиженская

– Да как есть, молви.

– Не человек это!

– Бат-тюшки, а кто же? Мядведь?

– Хуже! Русалка, – закончил председатель и уставился на бабку.

– Тю, русалка. Да али ты в них веришь? Ведь ты человек не дремучий, – всплеснула руками Антонина.

– Ты бы рожу её увидала, так враз бы поверила. Ты пойми, – горячо продолжал он, – Я в милиции о таком сказать не могу, сама подумай, ведь меня сразу определят на комиссию да и в дурдом, а уж о председательском месте и забыть можно.

– А как же, – понимающе покачала головой баба Тоня, – Понимаю, понимаю.

– Помоги мне, а, Никитишна? Сил моих больше нет! Я уже из дома выходить боюсь, мне повсюду она мерещится.

– Кто она-то?

– Да вроде как Надежда, ну та, что повариха школьная, – смущённо отвёл глаза председатель, – И с чего она мне блазнится прямо ума не приложу. А ближе подхожу – снова та образина! И, знаешь что?

– М-м?

– Всё с меня венок какой-то требует. Мол, ты его украл – вороти на место. А я ни одним ухом не ведаю, о каком венке она талдычит! – взвыл Степаныч, – Помоги, а, Никитишна, Христом Богом молю.

– Христом Богом, говоришь? – баба Тоня лукаво сощурилась и повернулась к Васильеву.

Глава 13

Григорий Степаныч задорно и весело крутил баранку своего ГАЗа, пребываючи в изумительном, приподнятом настроении. Автомобиль ехал по дороге, бегущей через колосящееся на ветру поле, и водитель насвистывал песенку. Наконец-то распогодилось, и завтра можно было начинать уборочную, поля «продуло», просушило, можно и технику выводить. Но самой главной причиной его радости было то, что Никитишна согласилась помочь в этом тёмном деле, от которого нервы играли так, что он стал дёрганым и находился в постоянной тревоге. Степаныч уже и не верил своей удаче, когда Антонина неожиданно ответила на его просьбу положительно и велела приходить через три дня, на субботу, которая была аккурат нынче. Вот вечерком-то он к ней и заглянет. Антонина дело своё знает, авось подсобит ему, избавит от наважденья. Не зря про неё такие слухи ходят. Всем известно – ведьма она, отбрехивается только. Вот же ж, и ему пришлось дойти до того, что к ней на поклон пожаловал. Привязалось чёрт-те что… Ну да, ничего, никто про это не прознает, а ежели болтать начнут, так он языки таким болтунам живо завяжет, уж он найдёт чем закрыть эти рты.

Васильев вытащил из пачки беломорину, подкурил, остановил ГАЗ, и, заглушив двигатель, спрыгнул на обочину дороги. Затянувшись, осмотрелся. Лицо обдуло свежим ветерком, запахом умытой дождём земли и неповторимым ароматом хлеба. Да, даже в колосьях, хлеб уже имеет свой запах, такой особенно-щемящий, тёплый. Васильев обвёл взглядом поля: родная земля, хороша ты, даже самое чёрствое сердце растопят твои глаза-озёра, твои румяные щёчки алой зари на рассвете, твои косы берёзовые, и наряд твой яркий – луга цветистые… Председатель почувствовал, как в носу защипало.

– Тьфу ты, сентиментальный что-то становлюсь, как баба, – сплюнул он, и тут же, словно испугавшись своего поступка, быстро стёр плевок с лица земли носком ботинка.

– Это всё из-за нервов, – подумал он, – Ничего, до вечера немного осталось, там Антонина решит задачу. Ежели только сумеет помочь, слово даю – отстану от неё, пусть верит хоть в Бога, хоть в чёрта.

Он обошёл машину кругом, осмотрел зачем-то колёса, хотя они были в полном порядке, заглянул под машину, снова огляделся по сторонам и понял, что ему нужно по нужде. Зажав зубами папироску, он крякнул, расстегнул ширинку, и повернулся лицом к машине. Но едва он успел справить своё дело, как почувствовал, что на его плечо опустилась чья-то рука. От неожиданности Васильев охнул, подавившись терпким смолистым дымом, закашлялся до слёз. Выплюнув цигарку, он схватился рукой за грудь, в которой бешено колотилось сердце, пытаясь унять дрожь. Перед глазами плыла муть. Проклятые нервы совсем стали никудышные, из-за малейшего волнения поджилки трясутся. В окопах так не боялся, как из-за этой проклятой девки сейчас. Всюду уже она мерещится. Ночью из избы выйти до ветру боязно. Хоть жену зови – чтобы проводила до туалета. Прокашлявшись, наконец, Степаныч разогнулся, протёр глаза, и… увидел перед собою ту самую сволочину, о которой и так не забывал, как бы ему этого не хотелось, только теперь уже в тройном экземпляре. Васильев попятился, уперся спиной в кузов, заморгал. Видение не исчезло. Их действительно было трое – на первый взгляд совершенно одинаковых, но приглядишься – каждая по своему отлична от товарки. Одно было схожим – все три с жуткими рыбьими рожами, осклабившимися в ухмылках. Одеты то ли в сорочки, то ли в балахоны серо-жемчужного оттенка. В блёклых волосах девиц запутался сор – мелкие веточки, ракушки, склизкие водоросли. У двух на головах красовались венки из луговых цветов, а третья была без венка. Васильев узнал среди красавиц «свою» и тихонечко заскулил.

– Чего тебе надо от меня, страхолюдина? – завопил он так, что в глубине поля встрепенулись перепёлки и, вспорхнув, полетели прочь.

– Всё, Васильев, добегался ты, пришла твоя пора, – злобно буравя его блюдцами бесцветных глаз, прошипела русалица, – Не стану я боле за тобой гоняться. Хватит. Долго я тебя просила. Не захотел ты мне мою вещицу вернуть. С нами теперь пойдёшь.

И тут же все три красавицы подхватили председателя под руки и с невиданной силой поволокли прочь. Он завопил во всё горло, отбиваясь и вереща, как попавший в силки заяц, но девицам было плевать, они упорно и настойчиво тянули его сквозь колосья, будто он был пушинкой, а не крепким мужиком под центнер весом. Девы летели по воздуху, не касаясь ногами земли, не приминая высоких трав, и лишь за тушей председателя тянулась по золотому полю внушительная колея.

Эту колею и приметил спустя пару часов Тимофей Ильич, старенький дедок из Прокопьевки, возвращающийся на лошадке от своего кума из ближней деревни. С кумом они посидели знатно и добре, и потому Тимофей Ильич ехал в благодушном настроении, улыбаясь и поющим кругом птахам, и жужжащим над его макушкой жукам, и прочим Божьим тварям, созданным на радость человеку. Ярко светило над полем солнце, хотя уже перевалило далеко за полдень, и день перешёл на вторую половину. Скоро и крыши домов покажутся. Бабка его, небось, поджидает уже. Хорошая у него старуха – никогда слова дурного не скажет, не забранится, как иные, что выпил муж на стороне. А что такого? Он у кума в гостях был, а кум у него гостеприимный хозяин, сроду не отпустит, покуда гостя не напотчует всем, что есть. Богато не жили люди в их краях, да всё ж таки ели досыта, слава те Господи, не как в военные годы… С этими мыслями Тимофей Ильич вынырнул из-под пригорка и тут же увидел знакомый грузовик. Поравнявшись с автомобилем, дед гаркнул во весь голос:

– Доброго денёчку, Григорий Степаныч!

Однако, ответа на своё приветствие не получил. Растерянно почесав бороду, дедок задумался, попридержал лошадку и повторил оклик. И вновь ответом ему было лишь уханье совы из ближайшей рощи.

– Чего это днём разухалась? – нахмурился Тимофей Ильич, – Не к добру это.

Он спрыгнул с телеги, обошёл автомобиль по кругу, крякнув, поднялся на подножку и заглянул в кабину – председателя нигде не было. Предчувствуя что-то очень нехорошее, дедок спрыгнул наземь, приложив к глазам ладонь, окинул взором поле. И на глаза ему попалась колея. Такая ровная и гладкая, словно огромный шар прокатили промеж хлебов. Все колосья в этом «коридоре» полегли строго в одном направлении – стало быть движение того, что по этой дороге прошло, было в одну сторону. Тимофей Ильич почесался. Охнул, вспомнив о недавних разговорах в деревне про нападение на председателя, и нервенно затеребил пуговицу на рубахе.

– Что же делать? Ехать до деревни за подмогой – время потеряем. Идти сейчас по следу – а как знать, что там ждёт? А ну как там цельна банда? Что я супротив них сделаю? Да, однако ж,