Причище-урочище - Елена Воздвиженская

звездой на макушке, и та распорола ей бок. Ворон затрепыхался, распластав огромные крылья. Волк победно завыл, задрав морду к небу. Кругом творилась полнейшая неразбериха, казалось, разверзлись небесные врата, протрубил ангел и пал на головы грешных апокалипсис, обещанный людям, и описанный Иоанном Богословом столетия назад.

– Неужели всё кончено? – устало подумала Антонина, обводя взглядом земляков, все они стояли сейчас одной стеной, смелые, сильные, отчаянные, простые деревенские люди со стальным стержнем внутри…

– Простите, миленькие, это я, дура старая, во всём виновата, – прошептала она и по морщинистым щекам её покатились слёзы.

– А думала, уже разучилась плакать, – отрешённо подумала Никитишна.

Люди, отчаявшиеся, огорошенные, поражённые происходящим, опустили руки, готовые разжать пальцы, расцепить защитный круг. Огненный шар гас с каждым мгновением. Волк ликовал. Чёрный шар густел и рос. И вдруг среди грохота грома, воя ветра и рыданий детей, послышалось откуда-то издалека тихое пение. Оно было ровным и спокойным, и не прерывалось ни от порывов ветра, ни от шума грозы. Люди оборачивались в сторону, откуда слышались голоса и замолкали, переставая плакать. На дороге, ведущей к погосту показалась маленькая фигурка, вся в белом, припадающая на одну ногу, она шла, неся над головой что-то похожее на флаг и ветер трепал концы его, норовя вырвать из её рук, но та держала крепко и, несмотря на хромоту, шагала уверенно вперёд, навстречу к людям. А вслед за нею шли другие силуэты, плохо пока различимые во тьме ночи, они-то и пели нараспев, только слов было не разобрать.

– Господи! – вскричала Антонина, когда фигурка приблизилась, – Это же Ася! Асенька!

– Шлёп-нога!

– Аська-шлёп-нога! – заголосили старухи, что помнили ещё пережитое на своём веку в годы, когда расстреляны были беззащитные, тихие монашенки из разрушенного монастыря на том берегу Маламойки. Убогая Аська шла, неся над головой хоругви, а вслед за нею шли и остальные, расстрелянные властью в суровые времена гонений на церковь, монашенки. А за ними вышагивали стройным рядом высокие чёрные свечечки – то были монахи в чёрных ризах, что жили в монастыре тогда, когда ещё не было и в помине никого, из тех, кто жил нынче в Прокопьевке и заставших уже лишь руины былой мощи святых стен.

– Святы-ы-ый Бо-о-оже, Святы-ы-ый Кре-е-епкий, Святы-ы-ый Бессме-е-ертный, Поми-и-илуй на-а-с…

Неслось стройным хором голосов и глас этот растекался над дорогой, над стоявшими в круге изнемогающими, измученными людьми, над притихшими враз покойниками, чьи лица приобрели умиротворённое и печальное выражение, над всем погостом и лесом. Монахи несли в руках иконы и хоругви, монашенки – лампады, огонь которых не гасил ветер. Живые заплакали от нахлынувшего покоя, света и радости, вмиг заполнившей сердца. Они смотрели, как процессия, не прекращая пения, двинулась вдоль ограды, как бы беря в круг стоявших людей, оберегая их, и когда монахи и монашенки проходили мимо, тела людей наполнялись силой и души их успокаивались. Затихли малые дети, пришли в чувство все, кто до того висел безжизненно на затёкших руках земляков, приободрились люди, стоявшие на защите родной земли от зла.

– Святый Боже, – лилось над их головами, и гроза на небе стала утихать, тут и там засияли первые робкие звёздочки, упали не по-осеннему тёплые капли дождя, редкие и крупные. Не веря своим глазам, люди смотрели, как монахи обойдя крёстным ходом вокруг погоста, шагнули сквозь живых внутрь и прошли насквозь усопших, а затем окружили лежащего на земле Погостника, тот уже был в своём обличье, как есть, сцепившего зубы волка, рычащего на приближающихся к нему и жмущегося к ногам колдуна Ивашки, что стоял, исподлобья наблюдая за монахами. Когда их круг сомкнулся, он резко вскинул наверх руки, словно желая сдаться и в тот же миг стал уходить под землю, но ему это не удалось. Яркий, ослепляющий свет озарил всё вокруг. Люди зажмурились, склонили головы, а тело колдуна затряслось в конвульсиях, забилось и раскатилось-рассыпалось вдруг сорной травой по погосту. Волк заскулил и попятился, но в лучах света, от которого некуда было скрыться, он стал таять, принимая свой человеческий облик, а потом упал и затих.

– Он давно уже был мёртв! – вспыхнула страшная догадка в голове Антонины, – И колдун держал его, мёртвого, под своим контролем.

Тем временем земля поглотила в себя тело Сиплого и ни следа не осталось от него. А на том месте где только что были колдун и волк появились Апраксинья с дочкой на руках, её муж и маленький Ванятка. Облик мальчика сильно переменился. В нём не было уже больше ни следа от той звериной жестокости, злобы и ненависти, что росли и укоренялись с каждым днём даже после смерти. Теперь это был обычный светловолосый мальчик с большими голубыми глазами, что жался к материной юбке, обхватив её ручонками.

– Нет больше силы колдуна над вами и над сыном вашим. Кончилась его власть. Ступайте с Богом! – сказал самый древний монах.

Апраксинья с мужем обернулись к людям, в изумлении глядевшим на них, с улыбкой поклонились до земли, и растаяли в свете.

– Господи помилуй, – произнёс вдруг чётко и ясно очнувшийся Юрка, наблюдавший за всем, поддерживаемый товарищами.

– Заговорил! Заговорил, сыночек! – закричала Клавдия, и пихнула локтем под бок мужа, что засмеялся и одновременно заплакал от радости, глядя то на жену, то на сына. Один из монахов подошёл к Погостнику, склонился над ним, провёл руками над истрёпанным телом, и оно осветилось ровным мягким светом. Тут же подлетел к нему невредимый ворон и опустился на плечо, прижавшись головкой к его щеке. Хозяин кладбища сел, огляделся. Аська-Шлёп нога подала ему посох, валявшийся поодаль. Погостник встал, опершись. И тут же дал знак своим усопшим. Те отпустили руки и, бросив последний взгляд на своих родных по ту стороны ограды поклонились им, и зашагали назад – в свои домовины. Один за другим скрывались они в могилах, и сами собой вставали на место кресты и надгробия, словно и не было ничего на погосте.

– Разнимайте круг, – хриплым голосом крикнула Антонина и живые, растирая затёкшие члены, потирая спины, ноги, разомкнули руки.

– Знать не видать мне внучки, – с тоской подумала Антонина, – Конец всему. Ну и мне, старой, жить незачем боле на этом свете.

Погостник же взмахнул посохом, закрутил, вращая головой и стукнув им оземь, развёл руки в стороны, а затем закричал громко:

– Скорее! Копайте мою могилу! Скорее же! Иначе задохнется отроковица!

Опешившие мужики похватали свои лопаты, принесённые ими на всякий случай по приказу Васильева, и сложенные у ограды, и кинулись, сломя головы к могиле Хозяина кладбища. Не понимая ещё зачем, они со всей силой втыкали лопаты в землю и раскидывали комья.

– Тихо теперича! – вскричал Погостник, – Руками дальше.

Антонина, только сейчас осознав происходящее, бросилась во всю прыть, забыв про хворые ноги и старость, к могиле Хозяина. Подбежав, она скатилась в ямину и принялась разгребать землю. Остальные прокопьевцы поспешили сюда же. Вскоре раздался возглас Антонины, и мужики подняли из могилы, всю опутанную корнями трав и присыпанную землёй девочку. Это была Варвара. Её положили на землю и капли дождя закапали на её серое лицо. Антонина гладила внучкины руки, растирала щёчки и плакала навзрыд. Вдруг Варвара застонала, перевернулась на бок и её вырвало. Затем девочка подняла глаза и обвела взглядом собравшихся. Она удивлённо смотрела на всех, не говоря ни слова, а бабушка прижимала внучку к себе и радостно смеялась.

– Жива! Жива!

Силуэты монахов и монашек стали таять в утренней дымке. Небо светлело. Потянуло ветерком. Прошла целая ночь. Люди удивлённо смотрели на розовеющий восток и не верили, что они выстояли длинную ночь, время будто застыло для них. Все были уставшие, но ликовали от победы над великим злом, и обнимали друг друга, как в день Великой Победы, десять лет назад…