Причище-урочище - Елена Воздвиженская

– Не задержу тебя, Валентинушка, только словечком бы мне с тобою перекинуться. Без твоей помощи мне не ссилить. Встань ко мне, разомкни уста немые, открой глазоньки незрячие, обрати слух свой ко мне.

– Слышу-слышу, – пророкотало под землёю, и дрогнула фотокарточка на кресте, мелкой дрожью сотряслась могила, и стала расползаться осыпаться в стороны, ровно кто руками разнимал её изнутри, как врата.

Приготовилась Антонина, из корзины что-то достала. А из открывшейся домовины ступила в этот миг наверх та, что покоилась здесь. В белом саване до пят, с венчиком, прилепленным к восковому лбу, в платке, укрывавшем голову и плечи, в мягкой обувке, не оставляющей следов, встала она перед Антониной в рассеянном свете месяца.

– Кто меня звал? – глухо раздался голос из мёртвой утробы.

– Это я, Антонина. Беда у меня стряслась. Внучка моя, Варвара пропала. И думаю я, что стянул её упырь, которому я дорожку перешла. Иваном его звать. Жил он в Апрашкином логу при жизни. Нечистому служил. А теперича хочет он плоть свою вернуть, да в таком обличие и к живым вернуться. Только я кости его перемолола, изничтожить хотела, тогда бы ничего у него уже не вышло. Но он меня обхитрил, упредил, внучку мою уволок. Он это, больше некому. Он и бурю нынешнюю устроил, гад, чтобы весь люд по домам упрятать, чтобы никто не помешал ему дело злое свершить!

Антонина так распалилась, что сжала кулачки и притопнула ногою. Глаза её метали молнии. Валентина же молча слушала, чуть покачиваясь из стороны в сторону, как невесомая травинка гнётся под лёгким дуновением ветра. Мутные зрачки, подёрнутые пеленою, смотрели вниз, туда, где у ног Антонины блестело зеркало. Валентина протянула было руку, желая ощутить живое тепло, но уперлась в невидимую преграду. Антонина ещё дома верёвку наговорила да солью обтёрла, приготовилась.

– Зябко мне, обогреться бы малость, – простонала Валентина и умоляюще сложила ладони на груди, как лежала она в своей колыбели – в гробу.

– Нельзя нам, Валюшка, друг дружку касаться, сама это знаешь. Уж не серчай. А вот подарочек я тебе принесла. Незабудок твоих любимых, правда, теперича уж нет. Сентябрь на дворе. Октябрь скоро зачнётся. Так я тебе платок баский приготовила. Вот, глянь-ко.

Быстрым движением перебросила Антонина свёрточек за защитный круг. В тот же миг дёрнулась и Валентина, да так споро и ловко, что и не подумаешь, что стояла она только что сонная и слабая. Глаза её сверкнули, язычки пламени отразились в их туманной пелене. Лицо исказилось, рот скривился мучительно и всем телом припала она и слепо принялась шарить руками по невидимой преграде.

– Э-э, знаю я вашего брата, – усмехнулась горько про себя Антонина, – Каким бы хорошим человек при жизни не был, а всё одно – после того, как перейдёт он на ту сторону, жаждет он живого тепла, желает кровью горячей согреться, хоть на минуточку почувствовать вкус жизни да тоску по грешной земле утолить. Попервой чуть было не попалась я на эту уловку, молодая была, неопытная. Теперь-то уж не та. Потому и приготовилась заране.

– Вот, Валюшка, прими подарочек мой, что смогла уж, не обессудь. А как летичко сызнова придёт, так я тебе и незабудочек носить стану, только ты помоги, – повторила она вслух.

Тяжко вздохнула Валентина, вернулась на своё место, склонилась, подняла с земли свёрточек, в газету завёрнутый. Развернула, улыбнулась, а из глаз вдруг скатилась одинокая слеза. Вспомнила жизнь земную…

– Спасибо тебе, Антонина, – обернулась покойница цветастой голубой шалью, – Всё ж таки теплее так-то. И платок нарядный какой.

Она задумалась.

– Помогу я горю твоему. Про упыря этого мы наслышаны. Нельзя его на волю выпускать. Много зла вместе с ним тогда на землю придёт.

– То-то и оно.

– Говорил ли он уже с тобою?

– Нет пока. Но, думаю, объявится скоро. Прах свой станет выманивать, на Варвару обменивать.

– Не отдаст он тебе Варвару, обманет. Не верь ему, – Валентина погладила мёртвой рукой обновку, – Напервой надо тебе к могиле его идти, да крест поставить сызнова, а крест тот обвязками с ног покойника перевязать. Тогда прыти-то у него поубавится.

– Где же взять мне их, – растерялась Антонина, – Когда ишшо кто помрёт, да и что же это, мне смерти кому-то желать?

– А я на что? – усмехнулась Валентина, – Коль уж ты меня одарила, то и я в долгу не останусь.

Она склонилась к могиле своей, и тут же в руке у неё оказались верёвки.

– Вот, держи. Мне они без надобности. А тебе сгодятся. Да и крепкие ещё. Не стлели. Забыли мне бабы ноги-то развязать. Но да ничего, мне это не шибко мешает. С утра сразу ступай на его могилу, крест поставь да хошь из веток, не суть, и перевяжи этими обвязками.

С этими словами покойница положила верёвки возле круга.

– Не вижу я тебя, Антонина. Да знать так надо. Женщина ты добрая, и при жизни меня всегда жалела и относилась с уважением. Ступай покуда домой, с утра сделай, как я велю. А вечером, как солнце станет садиться, сюда возвращайся. Позову я Хозяина.

– Спасибо тебе, Валентина. Ступай с миром.

Антонина поклонилась во второй раз и резко перевернула зеркало вниз лицом наземь. Тут же задрожало пламя свечей, и скрылась из глаз покойница, воротившись в домовину свою. Вздохнула земля, приняв в своё нутро жиличку, и стихло всё.

– Вот и ладно. Завтра, значит завтра, – проговорила вслух Антонина, свернула верёвку, подняла с земли путы, сунула их в корзину, и, оставив свечи догорать, развернулась и не оглядываясь зашагала прочь с кладбища.

Глава 41

Лес позади погоста тревожно загудел, едва Антонина ступила за врата. Она бросила взгляд на кровавый месяц, прищуренным кошачьим глазом глядевший с высоты небес, и поспешила к человеческому жилью. Избы, видневшиеся вдали, за невысоким бугром, были темны и ни в одном оконце не горел свет. Да то и понятно – деревенский люд просыпается ранёхонько, да и ложится рано, вместе с солнцем. А уж такую ночь, как нынче и молодёжь пропускает с гуляньями. Мыслимо ли дело – человек пропал. Жуть. Да и развезло всё окрест, раскурочило бурею. Где наличник сорвало, где крышу покорёжило, где дерево с корнем выворотило, где изгородь повалило. Стылый воздух стоит кругом, туман пополз с Апрашкиного лога – ох, недобрый знак. Лютует упырина. Апраксинью жалко, на ней, да на её Варюшеньке будет колдун отыгрываться, куражиться. От ненависти потемнело в глазах.

– Нельзя так, Тоня, нельзя, – мысленно призвала к себе Никитишна, сбавила шаг, выдохнула, дыхание стылым облачком повисло над головой, не расплываясь в кисельном воздухе, – Разве можно так ведунье? Нам нужно ум в узде держать, рассуждать здраво. Негоже сердцу над умом силу брать. Можно и бед натворить и слабину перед врагом дать.

Она продолжила путь. Останавливаться нельзя, как и заговаривать с кем-либо, кто бы на пути не встретился. Иначе можно и на собеседника накликать несчастья и себе всё дело спортить. А силы в него вложены немалые. Шутка ли – мертвяка на беседу из могилы ледяной вызвать. Да и кто обычно на глухой дороге ночью встречается-то? Не люди, как правило. А самая что ни на есть нечисть. Дабы дело твоё коту под хвост пустить. То-то им потеха тогда, захохочут, заухают и рассыплются синим пламенем. А ты останешься ни с чем посреди дороги. Не-е-ет, Антонина уже не дура была, её так просто не взять. Только вот не придумал бы колдун чего особенного. Хитрый, гад, изворотливый…

Не успела Антонина подумать об этом, как сбоку, в высоком сухостое, что вдоль дороги стеной стоял, заохало. Она, не сбавляя шагу, проследовала мимо. В траве зашуршало, вослед пошло. Однако же, на глаза не показывалось.

– Не возьмёшь меня, скотина эдакая, ирод проклятущий.

Антонина покрепче перехватила корзину с кладью и нашарила за пазухой склянку – на месте.

– Далёко ли собралась? – раздалось справа