Причище-урочище - Елена Воздвиженская

Глава 42

День пролетел, как птица. Точнее упал на плечи тяжёлым камнем, птица-то она легкокрылая, а день нынешний так ли придавил, что и силушки не осталось, а впереди ещё ночь. Антонина с Васильевым побывали нынче на могиле колдуна, крест поставили, обвязками покойничьими его перевязали и домой пошли. Антонина председателя напутствовала, наказ оставила на случай, если с ней что случится.

– Я за внучку до конца биться буду. Но уж ежели сгину за Варюхой вослед, ты, Степаныч, дела этого так не оставляй. Упырину поганого сведи с лица земли. Иначе много горя он принесёт. Найдёт такого, кто ему пособит. Людей, на деньги падких, многоча на свете. Ты, Степаныч, коль меня не станет, поезжай в дальнее село Конюхово. Недалече от него, в лесу раньше скит был, в том скиту жил знающий человек. Но он уж и тадысь в летах был, не знаю жив ли. Разыщи его, если жив, упроси помочь. Больше я не знаю ведающих людей. Теперича и есть кто, дак помалкивают и не высовываются. Власть советская нас не привечает.

– Ты брось, Антонина, всё получится. Нас много. Ты не одна. Только слово твоё – если к утру Варю не найдём, едем к Федотову.

– Я слово дала, я его и держу.

– Лады.

Днём снова с людьми ходили в лес и на берег, прочесали все возможные места, где могла бы быть девочка, но не нашли и намёка на присутствие Вари. Антонина исходила все ноженьки. И без того больные, сейчас они пылали адским огнём, а суставы выкручивало, как в пытке. Растерев их настойкой из сирени и ноготков на спирту, спрятанной от дневного света в комоде, Антонина надела шерстяные носки и укутала ноги шалью.

– Посижу чуток и на погост. Темнеет уже.

Спустя пятнадцать минут боль стала отступать. А через полчаса Антонина уже спешила в сторону погоста, хотя солнце ещё не опустилось за горизонт. Но так уж они уговорились с Валентиной – прийти засветло, на заходе солнца. Валентина времечко это пограничное не случайно обозначила. Знала Антонина, что время сумерек – оно как зыбкая полоса между тьмой и светом, между миром живым и миром мёртвым. В такое время легче усопшим выйти на связь с живущими. По дороге попались два мужика из их деревни, возвращающиеся с колхозных работ, Сашка да Сергей. Оба поздоровались с Антониной, но та прошуршала мимо, даже не глядя на них. Те пожали плечами, сочувственно закивали – внучка пропала, бабка сама не своя. Но Антонине было всё равно, что о ней думают, главное не нарушить условий обряда. А по ним заговаривать ей было нельзя ни с одним существом, повстречавшимся ей на пути в ту и обратную сторону. И потому Антонина сомкнула уста и молчала, как рыба.

Вот и ворота кладбища. Лишь бы посетителей не было. Хотя не должно бы. Деревенские традиции предков чтут, живы ещё старики, что учат молодых уму-разуму. Те не особо и слушают, конечно. Да всё ж таки, эту примету соблюдают, на кладбище из местных никто после полудня не пойдёт. Нельзя. С утра и до обеда пожалуйста – а вот позднее ни-ни. Теперь до следующего утра усопшие здесь хозяева. И гостям эти хозяева в такие часы не рады. Антонина вошла внутрь, притворила ворота и зашагала к самой древней могиле в дальнем углу, над которой рос куст калины. Как он тут вырос, Бог весть, то ли кто посадил, то ли ветром семя принесло. Но сколько помнила себя Антонина, куст этот рос тут всегда – кудрявый, раскидистый, с плотной кроной и богатой россыпью прозрачных рубиновых ягод по осени. Лишь однажды калина эта высохла на корню – в тот год, когда война началась. Но диво – спустя три года куст, от которого осталась лишь сухая закорючка, торчащая из могилы узловатым стариковским пальцем, который словно бы грозил строго кому-то, вновь зазеленел. А на следующий год пришла Победа.

Ох, сколько раз за это смутное время приходила сюда Антонина, думая, что не услышит её больше Хозяин, вот и калина, глянь-ко, засохла. Ан нет, и слышал, и помогал. Многих в деревне отмолила Антонина, Хозяин отводил смертушку от земляков, принимая от Антонины подарки. А она не скупилась, носила и каравай, и картоху, и пшена, и даже в самый голодный год, когда и самим есть было нечего, умудрялась подносить Хозяину куриное яичко, сбережённое пуще глаза. У самой брюхо сводило от голодухи, а ему несла. А как иначе? Ить он за всех хлопотал, на поле боя отводил смерть от наших бойцов. И глянь-ко, сколь мужиков и парней домой воротились. Но, бывало, и такое, что не принимал Хозяин угощения, не исчезало оно и оставалось нетронутым лежать на могиле. Тогда понимала Антонина, что нельзя ничего изменить. И правда, спустя сколько-то времени приносила почтальоночка похоронку. Чтой-то он ей сегодня скажет? Свело под ложечкой, скрутило в комок кишки от волнения. Чему быть, того не миновать. А ежели внучку она спасти не сумеет, так и сама жить не станет. Незачем ей тогда жить.

***

Варвара открыла глаза, очнувшись от забвения, но кругом вновь была тьма. Она разлепила сухие губы, пошевелила пальцами ног. Голос так и не появился. Тот, кто украл её, сделал что-то такое, что она теперь не могла говорить. Ужасно хотелось пить. Хоть бы глоточек студёной чистой водицы сделать, хоть губы бы промочить. Как же плохо ей… А бабушка? Как она там? Что делать? Варвара раскинула руки в стороны, хоть их-то не связали, в отличие от ног, и тут же коснулась чего-то или кого-то мягкого, пушистого, будто кошки. Она попыталась ухватиться кончиками пальцев за эту мягкость и у неё, не с первой попытки, но получилось. Ей показалось, что она ухватилась за тоненькую ниточку и в тот же миг раздался шёпот, далёкий, сквозь расстояние.

– Вот так, вот так, милая, тяни за пряжу, наматывай на ручку.

Голос был женским и таким ласковым и участливым, что Варя сразу же прониклась доверием к невидимой женщине и послушно принялась наматывать нить на пальцы руки. Сначала дело шло туго, рука онемела и не особо слушалась девочку, но с каждым оборотом получалось всё лучше и лучше. И вот диво – чем больше наматывала Варя нить, тем яснее становилось вокруг неё, и рассеивалась тьма, и наступал свет, и ярче проступали очертания избы, и громче слышались звуки. Уже отчётливо стал виден угол печи и иконы в углу, небольшое оконце и склонившаяся над Варей красивая женщина с приятным лицом.

– Вот и славно, вот и умница, выбралась из морока! – женщина погладила её по голове и плечам, – Дай-ка я тебе ручки разотру, заледенела вся.

– От-откуда выбралась? – пролепетала Варя, – И кто вы?

– Меня Апраксиньей звать. Тебя наш дед-зловред принёс, с той стороны. Да и наколдовал, чтобы мы тебя не видели, а ты нас. Вроде как пустоту вокруг тебя создал. Я в этом не знаток, но кой чего тоже научилась кумекать за столько лет. Я уже второй день бьюсь, чтобы до тебя докричаться, и вот получилось. По этой пряже ты и выбралась, по ниточке. Иначе никак мне было тебе не помочь, пути-то есть, да только мне они неведомы. Вот что знаю, то и делала. А ты молодец! Услышала-таки меня.

Варвара похолодела от пронзившей её мысли.

– Я что же, в Логу?…

Женщина кивнула.

– Меня колдун унёс? И как же я сразу не догадалась! Только он и мог о моей бабушке такие гадости говорить.

– О бабушке?

– Да. Она Тараску спасала, он в Логу сгинул, а она нашла его, только сама чуть было не пропала. Вот он её и ненавидит теперь.

Женщина ахнула.

– Так вот ты кто. Теперь-то понятно, зачем ты упырю понадобилась. Да только не в Тараске дело-то. Ведь бабушка твоя погубить колдуна надумала, косточки его, которые он берёг, невесть как нашла. Ох, и лютовал он вчера!

– Вчера? Так я тут только одну ночь? А мне показалось, что целую вечность.

– Да, вчера дело было. Дед так осерчал, что поднял бурю, света белого было не видно. А после