Причище-урочище - Елена Воздвиженская

– Раньше-то времени не хорохорьтесь, – предупредил председатель, – То, что настрой у вас, как я вижу, боевой, это хорошо, молодцы. Только помните, что дело мы имеем не с простым стариком, немощным и дряхлым. Он, хоть и слаб, а всё ж таки, большой был колдун при жизни. Как знать, кого он на подмогу сумеет подтянуть? Так что нужно быть настороже и не терять бдительности, товарищи! Мужики, на всякий случай, вооружаемся кто чем, вилами, топорами, лопатами.

– Я ружжо возьму, – ответил Сорокин, – Оно-то понадёжнее будет.

– Брать – берите, да не забывайте, что Погостник велел, рук не размыкать, что бы ни случилось, – напомнил Васильев, – Так что, никакой самодеятельности.

– Ладно, расходимся, – загудели мужики, – Как солнце к западу склонится, так на погосте встречаемся.

Тревожный и обманчиво-тихий опустился сегодняшний вечер на Прокопьевку. Багровым светом залило опустевшие улицы, крыши домов и колхозных строений. Ни в одном доме не горели окна, ни одного человека не осталось в деревне, и лишь коты да собаки недоумённо моргали вслед хозяевам, которые уходили куда-то на ночь глядя, нарушая заведённый порядок. Никитишна, прибывшая на место раньше всех, со слезами на глазах оглядывала земляков, что все до единого стекались в этот поздний час, несмотря на усталость и хвори, на возраст и занятость, к ограде старого кладбища, чтобы всем миром положить конец злу.

– Лишь бы только справиться нам, Господи, помоги, заступись, – шептала она с мольбой.

Приковылял, прихрамывая на одну ногу, с перевязанной белыми бинтами головой Юрка, непохожий сам на себя, тихий и молчаливый. Пришла и Марина, молодая мать, с младенцем на руках, укутанным в тёплое одеяло. Притопали и седые старики, что уже еле передвигали ноги, и подростки, и дети. Никитишна кивала каждому, кланялась без слов. Боялась, что если начнёт говорить, то не выдержит – расплачется взахлёб. Комок душил, сдавливал горло, норовя хлынуть наружу потоками слёз. Но нельзя, нельзя сейчас давать слабину. Впереди страшный бой. Совсем, как на фронте было, когда за земелюшку родимую насмерть стояли, за каждую избу. Да лишь бы нынче без смертей обошлось, с тоской подумала Антонина и судорожно выдохнула.

Вот и все собрались у ворот кладбища. Напряжённая тишина повисла в стылом сентябрьском воздухе. Люди молчаливо и строго, взволнованно и выжидающе смотрели то на Никитишну, то на Васильева – чтой-то те скажут.

– Ну, с Богом, не подведите, родненькие. Друг дружку берегите, рук не разжимайте. Из круга не выходите. Всё будет ладом. Сдюжим, – произнесла Антонина и народ стал расходиться, выстраиваясь вдоль ограды в длинную, неразрывную живую цепь. Руки соединялись с руками, плечи с плечами. Женщины с младенцами выходили вперёд мужей своих, все же остальные – и дети, и подростки, и старики – вставали вровень со взрослыми, в одну шеренгу, крепко хватаясь за руки. Последними встали в круг Васильев и Никитишна. И едва их ладони сомкнулись, как земля дрогнула. Будто бы рябь прошла под ногами людей. Кто-то ахнул, кто-то испуганно прикрыл глаза, но все остались на местах. Зыбкий воздух заколебался, пришёл в движение, земля вздохнула тяжело и в тот же миг все кресты и надгробия на могилах пошатнулись, будто старики разминали затёкшие ноги, топчась на месте, вправо-влево, вперёд-назад… И вот уже разверзлись могилы и полезли из домовин своих мертвецы.

Вид их был таков, словно похоронили их только вчера. В тех же одеждах, не тронутые тленом, лишь тёмные пятна на лицах да восковой цвет кожи выдавали в них покойников. Древние мертвецы кутались зябко в свои саваны, похороненные недавно – одеты были в сорочки, рубахи, штаны. У одних на лбах красовались венчики, прилипшие с прядями волос к коже. У других платок спущен был по самые глаза, так, что и лица не разглядеть. Они стекались к ограде ломаными, нетвёрдыми шагами, выстраиваясь по ту сторону её в такой же круг, как и живые по эту сторону, снаружи. Взявшись за руки, мертвецы встали лицом к живым и смотрели сейчас на них помутневшими белёсыми очами, что постепенно становились всё более ясными и осознанными. Иные покойники, из тех, что похоронены были не столь давно, уже обрели способность мыслить, вышли из сонного своего паралича, и теперь с тоской искали глазами «своих» по ту сторону ограды. Но забор играл роль защитного пограничного круга, разделяющего два мира, которым не дано пересекаться. Усопшим – покой и вечный сон в ночи. Живым – радость и свет белого дня. Кто-то из живых уже разглядел родных по ту сторону каменной клади, беззвучно затряслись в рыданиях плечи, но рук никто не разжал, лишь с тоской и невыразимой любовью взирая на тех, кто так дорог был им при жизни – матерей, отцов, детей, мужей, братьев, сестёр и жён. Чем больше мертвецов подходило к ограде, вступая в круг, тем чаще раздавался вскрик то с одной стороны круга живых, то с другого, а затем сдавленные рыдания заглушали голос. Невыносимо, тяжко и мучительно было это невольное свидание, рвало оно душу когтями, терзало сердце, вскрывало зажившие, было, затянувшиеся с годами, раны. И вновь те закровили, засочились памятью. А усопшие со скорбью и тоской смотрели на оставленных ими на земле детей, внуков и правнуков.

Наконец, круг замкнулся. И небо разразилось вдруг раскатами грома, ударила яркая молния и загорелся куст калины, росший на могиле Хозяина кладбища. В ту же минуту разверзлась и его домовина, и показался людям седовласый старец с посохом в левой руке. Едва ступил он на землю, как с громким карканьем невесть откуда прилетел огромный чёрный ворон, закружился над его головой и опустился на плечо старца. Тот медленным шагом направился к воротам. С ужасом взирали люди на то, что творилось кругом, едва живые от страха, доселе неведанного и невиданного ими. Дойдя до ворот, старец остановился и поднял вверх посох. Опустив его, он поклонился и обратился к Антонине, стоявшей по ту сторону врат.

– Принесла ли прах проклятый?

– Принесла, батюшко, – едва дыша вымолвила та и кивнула себе под ноги.

Погостник чуть просунул под вратами посох и с его помощью зацепил мешок и, притянув к себе, взял в руки.

– Молодец, что сама не протянула, рук не отпустила, – похвалил он Антонину и, отвернувшись, пошёл вдоль ограды.

Он шёл, тяжело опираясь на посох, в правой руке держа мешок с прахом, и пел то ли древнюю молитву, то ли заклятье, то ли заговор. И чем громче он пел, тем сильнее начинал задувать ветер, свистя, плача и жалуясь, пригибая к самой земле деревья. Всё ярче и чаще освещали небо молнии, а в перерывах между вспышками прокатывались раскаты грома, заглушая голос старика. Так обошёл он весь погост и вернулся на середину его. Опустив мешок на землю, Погостник развязал его и произнёс громко:

– Приходи, Иван, за своим прахом. Забери его, коли сможешь. Сдюжишь – так твоя взяла. А нет – так не серчай, быть по-моему.

Тут же пронеслось что-то за спинами живых в кронах деревьев с неимоверной скоростью, так, что иные из людей пошатнулись, но и сейчас не разомкнули рук. Затрещали ломающиеся ветви, застонали врата погоста, с силой распахнувшись, ударились со всего размаху о каменные столбцы, и разбились вдребезги, обдав осколками и живых и мёртвых. Кому-то из людей попало в грудь, кому-то рассекло лицо, кто-то охнул, согнувшись, но вновь сдержались, и никто не отпустил рук, только громко заплакали дети и иные девушки. Взрослые же, бледностью лица теперь мало отличавшиеся от мёртвых, молча, стиснув зубы, взирали на происходящее. Ураганный столб пронёсся теперь уже по ту сторону ограды, завыл, застонал, заухал, залаял по-собачьи, и рассыпался перед ногами Погостника, обратившись колдуном.

– Что, Иван, явился? – произнёс тот, не дрогнув.

– Явился, как видишь. С коих же пор ты мной повелеваешь? – закричал упырь, – Вон твоя вотчина, и твои слуги, что стоят строем. А мной ты не понукай! Ты мне не указ!

– То не слуги мои, а люди родные, – ответил Погостник, – Да тебе такое неведомо. Злоба в тебе одна чёрная, неукротимая. Сожрала она тебя до крохи. Ничего в тебе человеческого не осталось. Отдавай девчонку, что у себя укрыл. Почто ты на живых покусился? Кто тебе позволил?

– А мне позволения ни к чему!