Причище-урочище - Елена Воздвиженская

Арина ахнула и скрылась в доме, почти тут же появившись снова с пелёнкой в руках.

– Бежим, где он?

– Там, на дороге.

Пересечь расстояние – уютную дорожку между двух цветочных грядок от ступеней крыльца до ворот – было делом нескольких шагов. И вот уже Арина в ночной рубашке с накинутой на плечи вязаной кофтой и Максимка в подвёрнутых до самого паха штанах и клетчатой рубахе с закатанными рукавами стояли посреди сумеречной улицы, озираясь по сторонам.

– Где же Тарас? – растерянно вымолвила Арина.

– Тут был только что, – Максим озабоченно крутил головой, не видя брата.

– Тарас! Ты где? – позвал он громко.

Никто не отозвался.

– Может он домой побежал? – предположила Арина.

– Да нет же! Смотрите, улица пустая, он бы не добежал до угла так скоро, меня не было всего пару минут.

– И то верно.

Длинная, уходящая в гору улица, действительно была пустынна. Арина склонилась, заметив лужицу крови на грунтовке. Нахмурившись, она проследила взглядом за каплями, сочившимися из раны, след которых тянулся… к Апрашкиному логу.

– Максим, покажи ещё раз, где Тарас упал? – медленно произнесла Арина.

– Да вот здесь как раз, где вы стоите. Вот, и кровь тут, тёть Арин, – Максимка чуть не плакал, – Ну, куда же он делся? Неужели его утащило это, из реки?

– Ты о чём? – девушка насторожилась.

Максим, сбиваясь и путаясь в словах, поведал о том, как они пошли на рыбалку, хотели бабушке сюрприз сделать – она проснётся, а у них уже утренний улов! И как на Маламойке услышали они звук колокола и пение монахов. Арина побледнела.

– Так, ты по улице пробеги, а я тут поищу Тараса.

Максим кивнул и понёсся вверх по грунтовке, а Арина, быстро перекрестившись, направилась в сторону лога, туда, куда её уводили яркие, даже в потёмках, следы свежей крови. Она прошла вдоль своего забора, тянувшегося вдоль двора, а затем и огорода. В траве следы терялись, но, дойдя до края обрыва, Арина вновь увидела алые капли на белоснежной полоске соли, которую она вчера только обновила, рассыпав по новой. На ней же ясно отпечатался след пальцев, пятка прижала траву, вот здесь примято. Дальше начинались непролазные заросли ивняка и бузины. Но где же мальчик? Не мог же он полезть вниз, в лог, зачем ему это? Да и не пробраться в этом месте вот так запросто, настолько густо сплелись между собою ветви кустарников. Тут разве что с топором…

– Тара-а-ас! – сложив руки рупором, крикнула Арина.

Зловещее эхо прокатилось по дну лога, там, где в непроглядной тьме бежал чёрный ручей, бесшумный, будто мёртвый. Арине почудилось, что оттуда, снизу, донёсся смешок, сдавленный и свистящий. Она инстинктивно сделала шаг назад, и, поскользнувшись на росистой траве, не удержалась, начала падать и схватилась за первое, что попалось под руку – ветви бузины, растущей вдоль оврага. Пальцы обожгло холодом. Арина выдохнула, придя в равновесие, встала на ноги и поднесла к глазам руку – на пальцах блестели в тусклом бледно-розовом свете зарождающейся зари кристаллики льда. Девушка, не веря глазам, приблизила лицо к ветке, и по коже её поползли мурашки – вся половина дерева, обращённая к логу была покрыта инеем. Арина затрясла головой, попятилась.

– Нет, нет, – зашептала она в страхе, – Тара-а-ас!

Внизу заклокотало, захлёбывающийся смех повторился вновь и Арина, развернувшись, бросилась прочь.

Глава 17

Когда в дом Антонины заколотили сразу в четыре руки, хозяйка уже не спала. Дурной сон снился ей нынче. Беда зависла над Прокопьевкой, застыла в воздухе ледяной крупкой, осыпающейся с высоты небес на землю, покрывая всё искристыми кристалликами инея. Только вот был он не белоснежным, радующим глаз, а серым, словно пепел. Всё кругом заволокло предчувствием чего-то недоброго. Даже во сне Никитишна ощущала эту крадущуюся поступь невидимого зла. Она стояла одна-одинёшенька посреди поля, а к ней со всех сторон с неумолимой быстротой приближалась, окружая в кольцо, волна прожигающего до костей мороза. Там, где она проплывала, трава мгновенно скукоживалась, покрывалась траурным, как погребальный саван мертвеца, кружевом. Птица замерла на лету, упала обледеневшим комочком к ногам Антонины, её глаз свинцовым застывшим шариком смотрел на человека, словно вопрошая: «За что?». Где-то в стороне, со стороны леса, завыли протяжно волки. Несколько пар горящих в сумраке глаз уставились на неё, Никитишна хотела сделать шаг назад, но не смогла – ноги окоченели, превратились в ледяные столпы. Глаза приближались, и вот уже Антонина смогла разобрать идущих к ней из леса существ. Только это были не волки. Младенцы с серой скукоженной кожей, покрытой складками, с раззявленными ртами, из которых стекала слюна, медленно ползли к ней, и в их глазах читалась радость и предвкушение голодного хищника при виде добычи. Баба Тоня закричала и проснулась.

На улице было ещё темно. В избе стоял жуткий холод, хотя накануне печь была протоплена и на дворе цвёл июль. На окне, у которого расположилась её кровать, образовались морозные узоры, как в зимнюю стужу. Вот только вместо дивной затейливой вязи на стекле отпечатались несколько детских ладошек, чьи сплетения пальчиков, сложившись в подобие древней шумерской клинописи, образовали некое письмо. Антонина всмотрелась в знаки, зашевелила губами, пытаясь унять сердце, мячиком прыгающее в груди, но глаза заволокло спросонья сонной пеленой и какой-то мутью, и она не могла разобрать смысла послания. Да и послание ли это? Никитишна поднялась с постели, дошла до Вариной кровати, укрыла девочку своим одеялом поверх внучкиного. Сама, зябко поёжившись, надела платье, повязала платок на волосы, накинула на плечи шаль, вернулась к окну. Узоры на стекле быстро таяли, исчезали, и вдруг, с необыкновенной ясностью, будто внезапно прозрев, Антонина сложила из чёрточек и штрихов слово «Апраксинья» и похолодела…

– Мама, отчего так стыло в избе? Я замёрз, – четырёхлетний Ванюшка потянул за подол мать, блаженно улыбающуюся и взирающую отстранённым взглядом куда-то в стену. На руках у неё посапывал насытившийся младенец, выглядывающая из приспущенной с плеча рубахи налитая тугая грудь сочилась молоком. Ванюшка заворожённо поглядел на то, что совсем недавно ещё всецело принадлежало ему, а прошлой весной появилась в их доме сморщенная, всё время орущая, девчонка, наречённая Любавой, и все привилегии Ванятки перешли ей. В то время он ещё нет-нет да и прикладывался к материнской груди, но стоило появиться Любавке, как матушка перестала допускать старшего до лакомства.

– Ещё чего, большой ужо, сколько можно титьку просить? – строго говаривала она, и Ванюшка обиженно сопя, отходил.

Да и не только в этом было дело, матушка и вовсе теперь про него будто забыла, всё с малой тетёшкается, с ним разве что перед сном перемолвится ласково, а так цельной день покрикивает, а то и подзатыльник отвесит, ежели сын капризничать вздумает. Тятька тот дома и не бывает почти, всё на реке пропадает, рыбу удит, на помещика трудится, поставляет тому к столу свежую рыбку круглый год. Матушка говорит, что то большая удача, ибо тятьке платили копеечку, у других и того нет. А они, де, не голодают. Вот только хозяйство всё на ней, на мамке, Ванюшка и рад бы помочь, да мал ещё, в руках силы нет. Раз решил он на стол накрыть, матушку порадовать, да пока та до хлева вышла, взял ухват и потянул из печи чугунок с кашей. Разве мог он предположить, что тот таким тяжёлым окажется? Матушка-то всегда с лёгкостью вынимала посудину. Уронил он, в общем, тот чугунок, всю кашу по половикам размазал. Мать в избу, а он на полу сидит, ревёт, сопли размазывает, горячая каша дымится. Отругала его мать крепко, до вечера голодными сидеть пришлось, покуда она похлёбку не сготовила. Ванюшка сидел в углу, куда его отправила матушка, и, посасывая сухарик, исподлобья глядел, как кормит мать Любавку, взяв её из зыбки и уложив себе на колени. Любавка жадно, с наслаждением чмокала и кряхтела, уплетая его молоко, и Ванятка с каждой минутой ощущал в груди всё сильнее разгоравшуюся неприязнь. Он наблюдал за тем, как мать