Причище-урочище - Елена Воздвиженская

от загривка до кончика хвоста и тело несчастного выгибалось в дугу. А уж потом Сыть открывал расщелину рта и очертания животного начинали тускнеть, растворяться, покуда весь он целиком не исчезал, не оставляя после себя ни единой шерстинки. Ванятка сглатывал застывшую в горле слюну, облизывался и смотрел довольно глядевшему на него со стены божеству. Тот жмурился сыто и благосклонно кивал. За лето аппетиты чудовища выросли, щенков уже было недостаточно, и он просил чего крупнее – гусака, большую собаку, ягнёнка. Благо теперь, набравшись сил, Сыть мог появляться не только ночью, но и днём, и Ванюшке не приходилось ломать головку, где спрятать до ночи животное, ведь это тебе не игрушка, оно и пищит, и мяукает, и скребётся. В общем, всячески выдаёт своё присутствие. Теперь же, помимо того, что Сыть окреп, между ним и мальчиком образовалась некая связь. Ванятка стал слышать его голос в любое время, где бы ни находился. И когда Сыть повелевал ему привести козлёнка или собаку, Ванятка тут же бежал и находил искомое, в деревне недостатка в этом не было. А после приводил животное на заклание в баню, в хлев, в тёмные сенцы или к старому колодцу во дворе, засыпанному землёй. И лик проступал. И поглощал в считанные минуты свою пищу. Ванятка млел, краснел от радости, ему нравилось наблюдать за агонией живого существа, которое понимало, что ему пришёл конец.

Однажды Сыть попросил целого телёнка. И Ванятке пришлось потрудиться – он долго выслеживал бабку Марусю, пасшую своего телка у крайней избы, и когда та, наконец, сомлела на полуденном августовском солнце, что в преддверии скорой осени щедро распаляло своё тепло на матушку-землю, прокрался к телёнку, отвязал его от колышка и помчал к своему двору, волоча за собой недоумевающее животное, скоро переставлявшее свои тонкие ножки-ходули.

– Лишь бы никто не приметил, – думал он, часто дыша и боязливо озираясь по сторонам.

Сыть, вмиг проступивший на стене дальнего хлева, впитал телка без следа, жадно и скоро. И Ванятка успокоился. Но спустя час-другой, когда тени от высоких лопухов в углу двора протянулись до самого крыльца, в их калитку, причитая и плача, вошла бабка Маруся. Завидев её, Ванятка струсил, забился между поленниц, сложенных у стены, и превратился в слух.

– Милки, есть ли кто дома? – дрожащим старческим голосом позвала старуха, и постучала в окно.

Почти сразу на крыльце показалась мать, вытирая о рушник, мокрые ладони.

– Здравствуй, баба Маруся, ты чего такая, случилось что?

– Ой, случилосся, случилосся, девонька. Ить Мишанька мой пропал.

– Какой Мишанька? – растерялась мать.

– Дак телёночек-от мой! Я его вот эдакого у Потаповых купила, – и старуха развела руки, показав размер животины, – В их честь и нарекла. Штоб, значится, Михайло Потапыч был. Повела его нынча, как всегда, за околицу пастись да и задремала, вишь ты, на припёке-те. Очнулась, дура старая, а Мишаньки моёво ужо и нет! Беда! Куды пропасть мог? Колышек на месте торчит. Я йово крепко вбила. А верёвки нет. Вместе с ею и увели, супостаты.

При этих словах Ванюшка облился холодным потом, и осторожно выглянул из своего укрытия, устремив взор на землю перед хлевом – не осталась ли там злополучная верёвка, на которой он привёл телка во двор? А ну как бабка признает её, что тогда? Но верёвки не было, видно Сыть впитал её в своё чрево вместе с телёнком, лишь на брёвнах блестели, несмотря на жару, кристаллики льда, и Ванюшка облегчённо выдохнул: «Не прознают».

– Вы не видали ли?

– Нет, баб Марусь, не видели, я-то дома всё была, по хозяйству вот управлялась, а Ванюшка тот бегает, гуляет. Вот он может и приметил чего.

– Ванюшка! – громко позвала она.

Мальчик неохотно выбрался из своего логова, застыл, не двигаясь с места.

– Ну, подойди сюда, чего встал истуканом? – махнула рукою мать, призывая ближе, – Слыхал, бабушка Маруся телёночка потеряла? Не видел ли его, может забрёл куда?

– Нет, – покачал Ванятка головой, а глаза его сурово и хмуро глядели исподлобья на бабку.

Та отчего-то стушевалась, растерялась, побледнела и вдруг, перекрестившись мелко, взялась за перильца:

– Фух, Господи, подурнело мне чтой-то враз.

Мать побежала за водой, вернувшись с ковшом, протянула его старухе.

– Вот, выпей-ка, баб Марусь, это верно оттого, что ты встревожилась. Не переживай так, найдётся Мишанька. Куда ему деться? Свои не уведут, чужих нет в деревне, а волки сейчас сытые, к человеку не выйдут, да ещё посреди бела дня.

Старуха отпила воды, отдышалась. Губы её вытянулись в синюю нить, кожа посерела, будто в лицо ей дунули пеплом.

– И то верно, – прошептала она, подымаясь со ступеней, – Я пойду, поищу, можа где туточки рядом блуждает мой Мишанька. Спасибо за водицу, Апрашенька.

– Да не за что, бабушка.

Мать проводила старуху до ворот, вернувшись, поглядела на сына, затем обвела взглядом двор и взор её застыл на стене хлева.

– Это что же такое? – мать изумлённо тронула пальцами искрящийся иней, облепивший дерево, и ахнула, – Нешто колдовство какое?

Она перевела взгляд на сына, безмятежно пинающего пучок выросшей посреди двора муравы, и испуганно осмотрела его – всё ли в порядке? Ванятка был румян, щекаст и доволен. Женщина вздохнула и пошла в дом, бормоча что-то про чертовщину в деревне.

На тот раз сошло ему с рук исчезновение телёнка, но после того случая Сыть стал просить только крупную добычу. Зато, сожрав крупную плоть, он исчезал на более долгое время, и у Ванятки было достаточно дней, чтобы продумать план следующего обеда. После того, как в августе пропал телёнок бабы Маруси, Сыть не появлялся аж до самого октября. В октябре Ванятка привёл ему козу, выведенную с заднего двора у Туесовых. И опять всё осталось шито-крыто. Кто бы заподозрил в пропаже такого мальца? А в декабре Сыть, глубокой морозной ночью позвав своего верного приспешника к себе, попросил у него… человека.

– Пора уж, Ванятка, мне окончательно набраться силы, – рокотал он с мёрзлой, искрящейся стены, иссушая его огненными очами.

– Когда же ты сожрёшь Любавку? Ты же обещал! – Ванятка притопнул.

– Скоро. Я же говорил тебе, что покуда ей не сполнится год, я не могу принять её.

– Но отчего?!

– До того времени хранят её.

– Кто? Матушка?

– Нет. Те, – Сыть поморщился, – Светлые.

– Ангелы? – догадался Ванятка.

Сыть лишь прикрыл веки.

– Значит, ты тёмный? Раз ты с ними не заодно.

– Мне нужен человек, – Сыть проигнорировал вопрос своего подданного.

– Да где ж я его возьму? Любавку ты есть не хочешь, – Ванятка развёл руками.

– Твоя забота. Найди. А весной я исполню твоё желание – заберу Любавку. И ещё много, много твоих желаний я исполню, дитя, – лик хищно растёкся по стене слащавой ухмылкой, – Ведь мы же друзья. Сначала ты спасёшь меня и поможешь мне выйти в ваш мир, а для этого мне нужны силы, а уж потом я награжу тебя в ответ всеми своими дарами, мой милый.

– А почему ты сам не возьмёшь, кого хочешь? В деревне много народу.

– Я не могу сам сойти со стены, дружочек, не могу пробраться в ваш мир кроме как через тебя. Ты мои очи и мои руки в этом мире. Понимаешь, как я люблю тебя и как ты дорог мне?

Ванятка кивнул.

– Мы настоящие друзья, верно? – прошептал лик, обдав мальчика морозом, так, что кудряшки на его лбу покрылись льдом.

– Да, мы друзья…

В ту ночь Ванятка не спал до зари. Он слушал, как бьётся и воет за стеной метель и размышлял о том, где же ему взять настоящего большого человека для своего друга. Но в голову ничего не приходило. А вьюга за окном стенала и металась, ударяла в окна и грозила расколоть ставни и ворваться внутрь, заморозив их всех, так, чтобы ни одна живая душа не проснулась уже этим утром в их избе. А на другой день всё сложилось само собой и как нельзя лучше. Прошёл день. А когда стало темнеть, в окошко стукнули. Мать отворила. Это был странник. Бедно-одетый, с котомкой и большой бородой, он был ещё не старым, но каким-то уж очень несчастным.

– В Лавру иду, –