Причище-урочище - Елена Воздвиженская

– Лучше б она не родилась! Или померла скорее! – воскликнул он в чувствах.

– Да что ты такое говоришь? – всплеснула мать свободной рукой, – Да разве можно эдак? Она же сестрёнка твоя! А ну, проси прощенья за такие слова!

Но Ванятка, стиснув крепче зубы, насупившись молчал, испепеляя взором и мать и Любавку.

– У, смотрит, как василиск, – сказала мать, – Да чего ж ты сердитый такой?

– Ты её больше любишь! – выкрикнул мальчик.

– Неправда. Я вас обоих крепко люблю. Просто Любавушка маленькая, вот и вожусь с ней больше, а ты у нас уже вон какой мужичок, помощник мне.

Но слова матери не смягчили Ванятку. Он отвернулся к стене и продолжил грызть ржаную корочку, отдающую кислым, а в светлой курчавой его головке зарождалась неясная пока, но явно ощутимая им, мысль – не надо им эту Любавку. Апраксинья, а по простому Апрашка, уложила сомлевшую дочь в зыбку, улыбнулась, скоро ей исполнится первый годик, вот и весна уже недалече. Она подошла к сыну, поцеловала его в макушку, но тот только обиженно отпихнул мать острым локтем.

– Выходи уж из угла-то, постоял и будет, айда похлёбку готовить, поможешь мне, – позвала Апраксинья.

Сын не отвечал, упершись лбом в стену и глядя себе под ноги. Женщина вздохнула и направилась к печи. Набрав воды и поставив чугунок в печь, где ещё пылал хороший жар, она обнаружила, что картопля в корзине совсем вышла, а значит надобно лезть в погреб.

– Ванюшка, пособишь мне?

Тот продолжал молчать.

– Вот ить какой упёртый, – вздохнула мать, – С карактером растёт мужик. Можа оно и к лучшему.

Она взяла с лавки плетёнку и, откинув крышку подпола в углу избы, заглянула вниз. Тёмно уже, солнце на другую половину избы перешло, свет в подпол не попадает, надо бы лучину зажечь. Женщина подожгла от углей в печи деревянную щепу и, держа палочку в руке, полезла вниз.

Подпол был добротный, глубокий, высотой в два человеческих роста. Ещё мужнин тятька, ейный свёкор его делал. Вниз вела лестница. Апраксинья спустилась и воткнула лучину в земляную стену. Блики пламени тут же заплясали повсюду, рисуя неровные тени. Вдоль стен стояли разгороженные плетнём (свекровь сама плела из тонких ивовых прутьев) отсеки. В каждом хранилось что-то: репа, морковь, свекла, картоха… Хозяйственные люди были её свёкры, царствие им небесное, избу добротную отстроили, всё продумали, чтобы жить было ладно. Жаль померли рано, обоим лишь пятый десяток и пошёл. Скосила их три года назад чёрная немочь, что гуляла об тот год по деревне. Чудом не захворал годовалый Ванятка и сама Апрашка. Муж Алексей переболел легко, быстро на ноги поднялся, а вот свёкры сгорели, истаяли свечкой. Похоронили их на погосте, и стали жить своим умом. Никто теперича совет не даст, не пособит. Апрашка свёкров любила, радовалась, что в добрый дом попала. Не обижали они её, не попрекали, хотя и была она вовсе из бедной семьи, с бабкой воспитывалась. Мать её родами померла, а отца на охоте кабан задрал. Свёкры ей заменили родителей. Что ж, на всё воля Божья, хоть внука успели повидать и то радость. Апраксинья вздохнула, взяла плетёнку, склонилась к отсеку с картохой, накидала несколько корнеплодов в корзинку, и тут внимание её привлекла противоположная стена. Что-то было в ней не так, как обычно. Она будто бы покрылась некими пятнами, выпуклостями. Женщина разогнула спину, взяла лучину, поднесла ближе, вгляделась и зажала ладонью рот. С земляной стены на неё смотрел лик. Глаза, большие и тёмные, вперились в неё буравчиками. Рот резкой полосой рассёк лицо пополам. Длинные волосы обрамляли образ. Нос, острый и чуть более длинный, чем бывает обычно, спускался хищным клювом почти до губ. Апрашка прищурилась, разглядывая доселе невиданный образ, после оглянулась назад и наверх, на светлеющий квадрат люка, не подглядывает ли Ванятка. Но нет, проём был пуст. Она вновь повернулась к лику. Откуда он здесь? Как он возник? Может Алексей намалевал?

– Да ну же, – тут же отмела она эту мысль, – Он и в подполе-то бывает два раза в году, когда картоху сажаем по весне, да когда по осени урожай спускаем. Да и не замечала она за мужем таких талантов и способностей к художеству. – Откуда же это здесь?

Апрашка поднесла лучину ещё ближе, протянула ладонь, коснулась лика, и тут же отпрянула. Руку обожгло калёным железом, только не горячее оно было, а холоднее всякого льда. Она охнула, затрясла рукой. И тут рот на стене приоткрылся беззубым чёрным провалом и сама бездна, казалось, дохнула из него на Апрашку – смрадно, стыло, влажно. Она схватила корзину и кинулась прочь, воткнув лучину в стену горящим концом. Подпол погрузился в кромешную тьму. Крышка с глухим стуком захлопнулась и Апраксинья выдохнула, унимая колотящееся сердце. А внизу, под полом, вспыхнули на стене двумя красными угольками очи.

Глава 18

Весь оставшийся день работа валилась из рук Апраксиньи, она вздрагивала от каждого звука и шороха, косилась на крышку подпола, подпёртую для надёжности лавкой, и с опаской ходила по половицам, ей всё чудилось, что сейчас промеж щелей появятся тонкие пальцы и схватят её или Ванятку за щиколотку. Любанька в зыбке играла деревянным петушком да куклой мотанкой, улыбалась безмятежно, а вот думки Апраксиньи были, ох, как невеселы.

– Что же это за диво такое, страх страшный завелось в нашем доме? – думала она, поджаривая золотистые кольца лука для похлёбки, – А может, почудилось мне вовсе? Мало ли, в подполе темень, от лучины тени пляшут, всякое могло привидеться. Да вроде никогда я не боялась ничего, чтобы приблазнилось мне.

Ванятка всё стоял в углу, хотя мать давно уже позволила ему выйти. Апраксинья и сулила ему сладкую морковку, и протягивала любимого его коня, вырезанного покойным свёкром из дерева, но ребёнок продолжал с каким-то злобным упрямством, словно желая досадить ей, сделать больно, стоять, насупившись, в своём углу и ковырять пальцем паклю.

– Вот сделаешь дырку, и станет ветер задувать в избу, всё тепло выстудит, – с укором сказала она сыну, но тот молчал и продолжал исподтишка тянуть по ниточке.

Апраксинья уже почти совсем убедила себя, что всё увиденное ею ныне, было не более, чем игрой воображения, как вдруг в крышку подпола постучали – размеренно и неторопливо. Тук. Тук. Тук. Ванюшка вскинул на мать обеспокоенный взгляд, Любавка в колыбели замерла с куклёнышем в ручке, уставившись на пол голубыми глазёнками.

– Маменька, а это кто там? – спросил мальчик, показывая пальчиком на пол.

Апраксинья сглотнула, похолодев, и ничего не ответила. Ноги её стали вмиг тяжёлыми, такими, что, казалось, приросли к полу.

– Сквозит, небось, – одними губами вымолвила она, силясь улыбнуться, чтобы не испугать детей, – Вот, толковала я тебе – не дёргать паклю, вот и впустил холод. Брёвна трещат от мороза.

– Я знаю, кто это, – неожиданно спокойно ответил вдруг её маленький сын, – Это Сыть.

– Что за Сыть? – Апраксинья говорила, не задумываясь над смыслом, всё нутро её приковано было к подполу.

– Я его сам придумал, – гордо заявил тем временем Ванятка.

– Вот как, – Апраксинья подошла к зыбке, взяла на руки Любавку, прошла к лавке, убедилась, что та стоит на месте, и подтащила ещё и тяжёлую корзину с поленьями, припасёнными впрок для печи.

– Да. Сыть приходит в дом, где живут плохие ребятки и ест их.

Апраксинья подняла на сына глаза:

– Да ведь у нас нет плохих детишек. Только хорошие ребятки.

– Нет, – Ванятка яростно затряс кудряшками, – Есть. Любавка плохая!

Апраксинья вздохнула, еле удержавшись, чтобы не сказать сыну пару крепких словцов, но сдержалась. Сейчас её волновало нечто более важное.

– Поди сюда, – мать мягко положила ладонь на плечико мальчика, – Давай поиграем. Скоро тятя придёт, вечерять станем.

Но мальчик вдруг снова замотал головой:

– Он не придёт. Его Сыть поймал.

– Да что