Причище-урочище - Елена Воздвиженская

Напряжение от неизвестности происходящего вылилось в приступ безотчётного страха.

– Не придёт, не придёт, не придёт, – издеваясь запрыгал на одной ножке несносный мальчишка, корча ужимки и рожицы.

Звонкая оплеуха заставила его охнуть и замолчать. Апраксинья с потемневшим лицом нависла над ним грозовой тучей.

– Что за несносный ребёнок?… Что ты мелешь? Нет никакого Сытя! Нет! И тятя скоро придёт.

– Ты злая! – закричал Ванятка и мать отпрянула от него, в глазах мальчика, прежде голубеньких, вдруг проявилась та же бездна, которую она видела нынче в провалах чёрных глазниц лика там, в подполе.

– Замолчи!

– Вы все плохие! И Сыть вас всех съест! – кричал мальчик.

Апраксинья в изнеможении закрыла глаза.

– Скорее бы вернулся Алексей, – думала она, стараясь привести в порядок чувства и успокоиться, Любавка на руках ревела, перекрывая вопли Ванятки, таращась испуганно то на старшего брата, то на мать.

Внезапный стук повторился. Все смолкли разом. Но на этот раз стучали не из-под пола, а на крыльце.

– Вот, тятя пришёл, – обрадовалась Апраксинья, – Вот он ужо тебе покажет, бесстыдник.

Она погрозила пальцем сыну, и поспешила к двери. Когда она отворила, улыбка сошла с её лица. На пороге стояли мужики и, пряча глаза, старались говорить в сторону.

– Апраксинья, с дурными вестями мы к тебе.

– Что стряслось? – женщина прижала к себе Любавку, опухшую от слёз, спрятала её под наброшенную на плечи шаль.

– Беда. Алексея… под лёд утянуло.

Апраксинья попятилась, замотала головой, прижала к губам ладонь. Мужики ввалились в избу, толкаясь встали у порога – большие, неуклюжие, что таёжные медведи в своих тулупах. Они мяли в руках шапки и глядели на хозяйку. Наконец, один из них заговорил:

– Ты сядь, сядь, ещё чего доброго дитё-то уронишь.

Он подошёл ближе, потянул Апраксинью за руку, та послушно села, прижимая к себе дочь.

– Василиса на полынью пошла по воду. И аккурат на её глазах лёд проломился, и Алексей в воду ушёл. Он неподалёку от берега рыбачил. Она хорошо всё видала.

– Лёд проломился, – повторила Апраксинья, – А как же он может проломиться, когда зима на дворе и он ещё крепок?…

– Того не знаем, только Василиса тут же за подмогой кинулась. Пока то да сё… В общем, не сумели мы Алексея найти, Кондрат нырял даже, теперича вон, дома сидит, на печи, отогревается. Жена уж его там обихаживат, и стопку подала, и салом нутряным растёрла… А Алексея нет…

– Алексея нет, – вновь послушно повторила Апраксинья и вдруг вскочила с лавки, закричала жутко, так, что мужики бывалые отступили назад, к двери, – Как это нет? Как нет? У нас же вот – детки малые. Да что же это? Это неправда! Вам почудилось! Врёте вы всё!

Она кричала и кричала, а мужики ждали, покуда женщина, обезумевшая от горя, сможет слышать и понимать. Её снова усадили на лавку, забрали голосящую, обмочившуюся от ужаса Любавку, поднесли воды.

Когда Апраксинья уже не рыдала, а лишь дрожала всем телом, крупно и порывисто, они протянули ей корзину, полную рыбы.

– Вот. Последний его улов. Снастей-то не осталось. Вместе с ним на дно уволокло. И…

– Что «и»? – Апраксинья, качаясь, как пьяная, подняла на мужиков красные глаза.

– Василиса ещё кой-чего сказала. Такое дело… Может сом какой живёт в реке, которого мы до сей поры не приметили. Только видела Василиса, что лёд не сам проломился. Его будто снизу чем пробили, а потом со всей силы и Алексея дёрнули и потянули вниз.

Апраксинья молчала.

– Мы это… Пойдём. Сейчас бабы наши к тебе придут. Прости, Апраксинья, коли что не так, – мужики попятились к двери, один за другим вышли прочь, а Апраксинья продолжала сидеть на лавке, вздрагивая всем телом и качаясь из стороны в сторону.

Вцепившись в её подол визжала на одной ноте Любавка в мокрой рубашонке, всё так же продолжал стоять в углу Ванятка.

Вдруг он улыбнулся (или же ей снова показалось сквозь слёзы, преломляющие всё вокруг?) и произнёс с чувством какой-то дикой радости в своей правоте:

– Я же сказал, что тятька не придёт. Его Сыть утащил.

Апраксинья подняла на сына мутный взгляд, и её передёрнуло от внезапно накатившего холода.

– Как же так? Нешто это взаправду? Что он такое несёт? Так не должно быть, не должно… Откуда в нём эта ярость?

Она не слышала, как в избу вошли бабы, обступили её кругом. Кто-то поднял на руки Любавку, понёс менять рубаху. Кто-то подошёл к Ванятке. Кто-то поднёс к её губам отвар в крынке, пахнущий горько и крепко, заставил выпить. Кто-то укутал плечи шалью, повели под руки к постели. Она послушно, как малое дитё, исполняла всё, что просят. Её уговаривали, тетёшкали, баюкали. Апраксинья легла. Улыбнулась чему-то. Отвернулась к стене. И прежде, чем свет померк в её глазах, ей снова почудилось что-то странное – по стенам избы поползли морозные узоры.

Глава 19

Ванятка сидел у печи и вертел в руках соломинку, что подобрал в углу избы. В щели между половицами шебуршал какой-то жучок, отчего-то не уснувший на зиму. Он забавно перебирал крохотными лапками, волоча за собой большую хлебную крошку и, наверное, будь он крупнее размером, сейчас можно было бы услышать его старательное пыхтение. Но жучок был махоньким и шёл себе по своим жучьим делам, не обращая внимания на огромный большой мир вокруг. Ванятка внимательно наблюдал, как насекомое пересекает пространство перед печью, обитое жестянкой, на случай, если вылетит ненароком из устья уголёк. Любавка спала в своей зыбке, а матушка штопала отцову рубаху, сидя у окна, из которого падал предвечерний свет – розовато-холодный, с голубыми всполохами. Скоро уже солнце скроется за холмом и наступит тьма. Ванятка покосился на мать – шепчет что-то одними губами, время от времени украдкой утирает уголки глаз, плачет, небось, по тятьке молится. И на что она его рубаху латает? Умер он. Ванятка сжал губы. Тятька пропал третьего дня, а мать всё надеялась, что он жив и его вынесло в какую-нибудь полынью ниже по течению, и там подобрали его сердобольные люди и скоро будет им весточка от него. Речка возле Прокопьевки была не шибко широка, в иных местах и вовсе курам на смех, но в том месте, где удил рыбу тятька, река доходила в разливе боле ста аршин. Достаточно, чтобы утопнуть. Но матушка упрямо твердила, что отец жив. Молилась своему Богу. Ванятка сжал зубы так, что они чуть хрустнули. Скудоумная! Её Бог и не бог вовсе. Он-то знает теперь, кто на самом деле самый главный в этом мире. Тот, чей образ явился ему однажды в тёмных сенях, когда он ночью поднялся до ветру. Тот, кто забрал их тятьку.

Мамка ставила ему отхожее ведро в сенцах, чтобы ночью не бегать на двор. Как из избы в сенцы шагнёшь, так тут аккурат сразу и ведро, сбоку. В ту ночь Ванятка тоже поднялся по нужде и, поглядев на спящую мать с огромным брюхатым животом, в котором зрело дитё, его братишка или сестрёнка, затопал в сенцы. Тятька тогда в село уехал с ночевой, рыбой торговать. А Ванятка мамку не будил, он ничего не боялся, никогда. Один пошёл. В сенцах было прохладнее, чем в избе, но всё равно не стыло. За дверью, на улице, звенела капель, хозяйствовал апрель-снегогон и даже ночью не замерзали уже большие лужи. Вода капала в бочку, стоявшую у крыльца с покатой крыши амбара. Мохнатые крупные звёзды висели над избой, глядели в маленькое оконце под самым потолком. Небо было светлое, от земли поднималось испарение, просыпалась природа от зимней спячки, нагревалась днём под лучами солнца. Мальчишка уже сделал своё дело, когда внезапно услышал сквозь звон капели примешивающийся к песне воды посторонний звук. Это было что-то похожее на тихое, монотонное пение, только без слов, одним только горлом.

– А-э-м-м-м-м-м…

Ванятка заинтересованно прислушался, звук доносился, казалось из самой стены. Он приложил ухо к холодному бревну. Оно вибрировало, дышало. Ванятка прислонил