Причище-урочище - Елена Воздвиженская

Выйдя же в сенцы, Апраксинья ополоумела от ужаса. Сын, не замечая её, стоял, раскачиваясь перед стеной, и улыбался широкой улыбкой, такой широкой, что и не мог бы человек так растянуть свои губы, чтобы только не порвать их. Апраксинья охнула, отшатнулась, но решив, что сын на луну ходит (аккурат полнолуние было), вспомнила рассказы людей, что де нельзя в такое время будить спящего, иначе испужать можно так, что тот навеки дурачком останется. Ласково и бережно взяла она сына за плечико, повернула к себе, прошептала:

– Ванюшка, сынок, идём в избу спатеньки.

И отпрянула тут же. Глаза сына закатились куда-то вверх, хищный оскал от уха до уха казался бездонным провалом, а маленький пальчик его указывал на что-то за её спиной. Апраксинья, предчувствуя дурное, неестественное, медленно обернулась и закричала, не сдержавшись, во весь голос. В избе дурниной заорала с ней в унисон Любавка. И лишь Ванятка стоял, таращась на стену, улыбаясь и кивая. А со стены глядели на Апраксинью такие знакомые два красных огненных ока. Схватив под мышку сына, она кинулась в избу, захлопнула дверь, затворила на засов, придвинула лавку, зажгла лучину и, затормошила сына.

– Ванюшка, проснись!

Тот не прекращал глядеть безумными белышами и скалиться. Оставив сына, мать кинулась к зыбке, схватила дочь, прижала к себе, качая, успокаивая. Обняв застывшего соляным столбом Ванюшку, Апраксинья разрыдалась от страха и беспомощности.

– Отче Наш, Отче Наш, – повторяла она, стоя на коленях на полу и прижимая к себе детей, а в дверь застучали, поначалу робко, будто мышь заскреблась, а после всё сильнее и настойчивее, так, что тяжёлая, крепкая дверь задрожала, как хлипкая дощечка, грозя разлететься в щепки.

– Господи, да что же это такое творится?! – воскликнула в отчаянии несчастная женщина.

– Это Сыть, мама, – вкрадчиво донеслось из-под мышки. Апраксинья перестала рыдать и перевела изумлённый взгляд на сына.

– Он хочет нашу Любавку, мама, – глаза сына стали знакомыми, голубенькими, но то, что он говорил, вызывало безотчётный ужас, до тошноты, до боли в кишках.

– Что?… Как отдать?… Какой Сыть? – пробормотала Апраксинья.

– Ты знаешь какой, маменька, – спокойно ответил Ванятка, – Тот, что тятеньку съел. А теперь он хочет Любавку. Отдай ему Любавку, он и успокоится.

– Да что ты такое говоришь? – вскричала Апраксинья.

– Отдай Любавку. Отдай Любавку. Отдай Любавку, – упрямо твердил, как заведённая шарманка, мальчик, глядя на дверь, за которой грохотало и выло.

Прижав к себе девочку, Апраксинья закрыла голову платком и забилась в угол, не в силах более слышать этого. Она сходила с ума. Какофония звуков сотрясала избу: вой метели, грохот и стуки чудовища, исступленный хохот её сына и плач Любавки смешались воедино. Апраксинья уронила голову на грудь и потеряла сознание.

Глава 22

Как пережила она эту жуткую ночь, Апраксинья наутро и не ведала. Очнулась она, когда за окнами уже дрожала серая рассветная дымка. Метель улеглась. В избе, как и всегда в последнее время, было стыло, и ледяное крошево расползалось костлявыми пальцами по стенам. У её бока, зарывшись в материн подол, спала Любавка, всхлипывая во сне и посасывая большой палец на ручке. Ванятки нигде не было видно. Апраксинья обвела взглядом избу, ища глазами сына. Он нашёлся у самой двери, так и дремал, обхватив ухват, которым ночью Апраксинья подперла дверь – то ли желал удержать врага, не впустить в дом, то ли… наоборот. События нынешней полуночи вновь встали перед глазами женщины, и она содрогнулась, и поглядела на сына. Тот свернулся в неудобной, вывороченной позе. Лицо его, насупленное и не по-детски суровое, застыло маской. Кожа приобрела какой-то нездоровый пепельный оттенок.

– Отдай ему Любавку. Отдай ему Любавку, – молотом застучало в висках, и Апраксинья сжала голову ладонями, ей казалось, что вот-вот, ещё немного, и она разлетится вдребезги, расколется, как спелая тыква.

– Господи милостивый, что же деется? – она с ужасом отвела ладони от лица, судорожно вздохнула, заключила решительно, – Батюшку звать надобно. Нынче же и пойду в Лопатьево.

Она подняла с пола дочь, лобик той пылал (захворала-таки, с усталостью подумала мать, надо травок запарить), уложила её в колыбель, закутала плотнее в одеяло и укрыла сверху своим тулупом. Потоптавшись на месте, нерешительно подошла к сыну, взяла на руки, и поразилась тому, какой он сделался тяжёлый, и какой-то… твёрдый будто. Уж не было в нём той приятной детской пухлости, что сродни опаре – воздушной, податливой, тёплой и мягкой. Мальчик её стал словно деревянный. А ещё – холодный. Такой, что мурашки побежали по её коже, почудилось ей, что держит она неживое дитя в своих объятиях и сердце зашлось исступленно, заколотилось в груди.

– Господи помилуй, отведи беду от нас грешных, спаси и сохрани, – по щекам Апраксиньи струились слёзы, оставляя блестящие дорожки в уголках глаз, мгновенно замерзая леднями каплями. Она уложила сына на лавку, укрыла отцовским полушубком, самым ценным, что было в их доме. Полушубок этот подарил Алексею когда-то сам помещик, будучи в добром расположении духа, за многолетнюю службу да жирный улов. Ванятка даже ухом не повёл, как мать его уложила – так и продолжил спать. Апраксинья, пошатываясь, отошла от сына, задумавшись села к столу, подперла кулаком подбородок.

– Что за несчастье свалилось на них разом? Пропал Алексей, заболела Любавка, с Ванюшкой неладное творится. В избе холод лютый, сколь ни топи печь. И голова… голова какая-то дурная всё время, мочи нет. Али тоже занедужила?

Апраксинья прикоснулась к своему лбу – да вроде не горячий. Встала. Растопила печь по привычке. Поставила воды греться. Отворила ставни. Вышла во двор, стараясь скорее пробежать сквозь тёмные сенцы, в которых отчего-то пахло мокрой собачьей шерстью. Там вновь ждало её нечто невероятное. Кругом царила весна – на дороге блестели зеркальной гладью лужи, влажные ветви деревьев раскачивались под дуновением тёплого ветра, соседские крыши были вовсе просохшими, и только возле их избы лежали сугробы и мёрзлые комья вывороченной земли рассыпались по двору потрохами из распоротого чрева – бугристые, вздувшиеся, мёртвые. Апраксинья постояла у плетня, держась, чтобы не упасть, поглядела на улицу и поковыляла в дом. С каждым днём после пропажи мужа (она даже в мыслях запретила себе говорить слово «смерть») ей становилось всё хуже. Она ощущала бесконечную слабость, постоянно мёрзла, хотела спать, а мысли её путались и копошились в уме клубком сплетённых между собою на зиму змей – вяло, сонно и лениво.

– Печь истопить, липовый цвет с малиновым листом да мать-и-мачехой запарить для Любавки, похлёбку сварить и в село… в село надо идти. Апраксинья поднялась по ступеням крыльца, вошла в избу. Ванятка сидел за столом и смотрел на неё ровным взглядом голубых глаз. Только в них ничего не было уже от её сына.

В Лопатьево Апраксинья так и не пошла. Вновь завьюжило, избу окружило белой круговертью так, что и думать нечего было куда-то идти.

– Как же такое может быть? – привалившись к стене, держа у груди Любавку, думала Апраксинья, – Нешто люди не видят того, что кругом весна, а у нашей избы зима лютует?

Внезапная мысль кольнула сердце – а и пущай не замечают! Так-то лучше. А не то, не ровен час, сожгут её вместе с детьми в доме, решат, что ведьма она или же проклятье через них на деревню пришло какое. Ванятка, так и не поевший похлёбки, стоял рядом, и тормошил её, потягивая за подол:

– Маменька, маменька-а-а-а…

Голос его звучал как механический – ровно и холодно.

– Маменька, отчего так холодно? Я озяб! – повторял он как заведённый.

А у Апраксиньи не было и сил, чтобы ответить ему. Неожиданно сменившийся тон мальчика вывел её из тумана.

– Надо Любавку отдать Сытю. Он поест, насытится и уйдёт по миру. А меня отблагодарит. Я ему закажу избу новую, хоромы, как у помещика, и денег много, и коня ещё, и повозку баскую. А ещё Сыть сказал, что я буду жить вечно и никогда не помру.

Апраксинья слушала и не верила своим ушам. Сомнений