Причище-урочище - Елена Воздвиженская

Глава 24

Чуть помедлив на краю лога за Сивцовым огородом, осмотрев внимательно каждую травинку и нахмурившись над кровавым следом, замеченным ею у самого обрыва, баба Тоня вынула из корзины и обвязала вокруг талии обережный поясок с вышитыми на нём символами, а затем, как в бездонную пропасть, шагнула вниз, в узкий просвет между густо-сплетёнными ветвями кустарника. Те тут же поглотили невысокую фигурку, вобрав её в своё чрево и вновь сомкнув мрачный свод. Антонину обдало сыростью, влагой, и одновременно холодом. Запахло стоялой водой, внизу слышалось едва различимое журчание ручья, что бежал по дну. Внешний мир враз отрезало, словно за спиной захлопнулась массивная, тяжёлая дверь, и Антонина очутилась в царстве тьмы. Утренняя заря и рождающийся летний день с его голосами, трелями и перекличками, с его малиново-медовым полуднем, когда плывёт в жарком мареве ягодный дух, с его ароматами парного молока и свежей выпечки, с лёгким ветерком, приносимым с лугов – всё осталось там. За чертой. А в Апрашкином логу царил мрак и тягостное ощущение чего-то невидимого, но явно присутствующего рядом, присматривающегося к тебе. Как росянка-комариная смерть терпеливо и настойчиво выжидает приближения своей жертвы, так и тут, кто-то ждал её прихода. Ближе, ближе, ещё ближе, мой сладкий… И вот уже липкие, тягучие объятия сжимают насекомое со всех сторон, душат, давят и переваривают его мёртвое тело – неторопливо, смачно и с удовольствием.

Баба Тоня огляделась в поисках какой-никакой тропки, но кругом виднелась лишь паутина тонких ветвей, не желавших пропускать в своё логово посторонних. – Коли так, так мы тоже не лыком шиты, – пробормотала она и запустила руку в корзину. Выудив из неё остро-заточенный осиновый колышек величиной с две ладошки, она очертила им в воздухе круг и с силой воткнула его в землю перед собою. Земля охнула, как живой человек. – Морок чёрный, в кол втянись, супротив оборотись. Восвояси ты вертайся, и назад не возвращайся. Всё, что мрак принёс с собой, забирай ты в мир иной. С тихим похрустыванием ветви стали расходиться в стороны, воздух задрожал и чуть просветлело вокруг. Дышать сделалось легче, а впереди замаячила извилистая тропка, ведущая вниз. Баба Тоня хмыкнула и, привязав к колышку белую нить, взяла в руки моток, корзину и зашагала по открывшемуся проходу. Лог был неглубоким. Но это там, в том мире. Здесь же спуск казался бесконечным, и натруженные старые ноги отзывались на каждый шаг по неровной, покрытой корнями и сучьями тропке, ломотой в коленях. Сырость, висевшая каплями в воздухе, пропитывала одежду, волосы под платком, заползала в лёгкие пахнущим тиной туманом, оставляя на языке пресный вкус травы. – Ку-ку, – послышалось внезапно над головой.

Баба Тоня задрала голову и едва удержалась, чтобы не вскрикнуть. На хрупком сучке, таком, что не выдержал бы и веса воробья, сидел младенец, похожий на того, что привиделся нынче бабе Тоне во сне – покрытый сморщенной серой кожей, с тонкими ручками и ножками, с цепкими птичьими пальцами, он таращился на незваную гостью кожаными кругляшами, обозначавшими то место, где должны были бы быть глаза, но которых там не было. Две выпуклости, покрытые той же серой кожей, заменяли младенцу очи, и казалось, что он даже различает что-то, потому как он внимательно и цепко следил за движением Антонины, поворачивая голову в то время, как она медленно, шаг за шагом, проходила мимо, стараясь не шуметь. Узкие чёрные щели на месте носа то смыкались, то размыкались, нюхая пространство, поводили по ветру, если так можно было назвать то колыхание пелены, что висела в логу, и баба Тоня ощутила зловоние, исходящее из них при выдохе. А вот губы младенца, мясистые и красные, занимавшие пол лица, казалось вобрали в себя всю силу и соки из этого тщедушного тельца, настолько жутко и несуразно смотрелись они на этом крохотном лице, что баба Тоня замерла на миг. Губы приоткрылись, и между ними показался неповоротливый, тяжёлый язык, который облизнул створки рта и тут же раздалось неожиданно тонкое, неотличимое от птичьего:

– Ку-ку.

– Ку-ку! Ку-ку! – тут же полетело в ответ со всех сторон и, обведя кустарники взглядом, баба Тоня с ужасом узрела ещё десятки таких же дьявольских существ, рассевшихся по ветвям там и тут.

– Господи милосердный, – прошептала она, и тут же взяла себя в руки. Проклятые младенцы продолжали куковать и сознание сделалось мутным и вялым, захотелось спать. Антонина сорвала с ближайшего куста шиповника листья, размяла их между пальцами, скрутила в комочки и вставила в уши, туже завязав платок на голове. Звуки стали глуше. В уме прояснилось. Она вынула из корзины бутыль, сделала три больших глотка, стало совсем хорошо. Убрав бутыль с наговорной купальской водой, она зашагала дальше, на поиски мальчишки. Разевающие рты младенцы пропали, а Антонина вспомнила рассказы её матушки про Хапуна, что забирал из деревни всех рождённых раньше срока детей, да тех, кого не успели ещё окрестить, и нёс их, якобы, в этот лог, превращая в нечистых духов, коим суждено будет мыкаться по белу свету блудничками да болотными огнями.

– Тарас! – громко крикнула Антонина, и эхо прокатилось по логу, зазвенело пространство.

Никто не отозвался на оклик, и женщина зашагала дальше, разматывая путеводную шерстяную нить. Непростая она, пряла её Антонина долгими зимними вечерами, в полном молчании, говоря про себя обережные тайные слова, да вплетая в неё сухие травы из старого вороньего гнезда. Нить эта назад её выведет. Вот и ручей. Неширокий он, шагов десять в ширину. Но такая тёмная в нём вода, что и дна не видать, и, кажется – шагни и утонешь, провалишься в бездонный омут, на дне которого сидит некто, протягивающий к тебе длинные, покрытые склизкой тиной, лапищи. Антонина остановилась, перевела дух. Небось, и ста шагов не сделала на самом-то деле, а показалось, что часа два шла без перерыва. Сердце колотушкой стучало по рёбрам. Уши заложило. Баба Тоня огляделась – не видать ли младенцев – и вынула из ушей затычки. Стало легче. И тут же услыхала она мелодичное пение, спокойное и тихое, плавное и неспешное. Пел кто-то совсем рядом. Чуть поодаль лежала у воды трухлявая, полурассыпавшаяся коряга. Баба Тоня нахмурилась, покопалась в корзине, в руках её блеснуло небольшое зеркальце. Наведя его на корягу, баба Тоня всмотрелась в отражение и всё поняла. Вместо коряжины сидела на берегу молодая женщина в белой ночной рубахе и кормила грудью дитя. Девочку. Она напевала колыбельную и с печалью глядела на текучие воды, будто тоскуя по кому-то или чему-то.

Антонина покрутила зеркальцем по сторонам, вглядываясь в него: валежник и камешки на берегу ручья складывались в домашнюю утварь, кусты, обступившие ручей, сплетались в бревенчатые стены избы. И баба Тоня поняла, что перед нею Апраксинья и та самая изба, про которую ходило в их деревнях, да и окрест, столько легенд и быличек. Сколько поколений ребятишек пугали страшной Апрашкой, что сгубила своих детушек, а теперь выходит на охоту за новыми ребятами, дышит на них ледяным дыханием, так, что они делаются мёртвыми и стылыми, и кладёт в свой мешок. А после уносит в невидимую глазу избу на дне лога, что и по сей день якобы стоит тут, да только живому не найти её вовек, не увидеть. А вот покойнику всё под силу, ему всё открывается, когда угасают земные его очи и открываются духовные. А ей, Антонине, довелось узреть Апрашку и её дом и при жизни.

– Хотя… можа и померла я? – промелькнуло в мыслях.

– Апраксинья, – тихо позвала она и женщина перестала петь, вздрогнула, обратила к Антонине своё лицо и та отшатнулась, вскрикнув. Лицо женщины, скрытое до того волосами и склонившееся к дитю, всё было изъедено опарышами и покрыто многочисленными ходами-норами, в которых ворочались крупные белые личинки. Женщина протянула к Антонине руку и прошептала:

– Помоги-и-и-и…

Застыв на месте, Антонина не знала, что делать, но внезапно видение пропало, голос стих, и сколько бы ни крутила Антонина зеркальце, в нём отражалась лишь старая коряжина да валежник,