Причище-урочище - Елена Воздвиженская

– У Любавки завтра именины! – вспышкой озарило сознание, – Пирогов бы испечь, да причастить её. Аккурат завтра воскресенье. Да и Ванятку в храм отвести. Да. Завтра прямо на заре и пойдём в село. Непременно пойдём. Уж точно…

Но на следующее утро Апраксинья не смогла подняться с постели. Точнее было даже не утро, а так – зачинающаяся зорька. Она пробудилась от какого-то бормотания. Ничего не понимая, открыла глаза, вновь ощутив пронзительный холод, уже ставший привычным по утрам. Огляделась, и тут же резко села – детей в избе не было. Она вскочила на ноги и покачнулась, осела, сползла по стене, голова кружилась, ноги не слушались, липкий, кислый комок тошноты подступал к горлу.

– Ванятка? – позвала она хрипло и не услышала ответа.

Любавкина зыбка зияла пустотой, как чёрная дыра. Апраксинья застонала, поползла к двери. И чем ближе она подползала, тем отчётливее слышала речь. Это был голос её сына. И ещё чей-то – глубокий, утробный, неистовый. Они беседовали промеж собою и Апраксинья с ужасом вспомнила морду на стене подпола, а затем и увиденную ей в сенцах. Это ОН говорил сейчас с её сыном. С трудом отталкиваясь онемевшими руками от пола, Апраксинья добралась до выхода, толкнула дверь, навалившись всем весом, застонала, из глаз хлынули слёзы. Тело не слушалось её, словно чужое, с каждой минутой всё более обращаясь в камень. Вывалившись в сени, Апраксинья подняла голову и увидела то, от чего кровь застыла в её жилах. На стене чётко видна была козлиная морда. Это уже был не тот лик, что она видела в подполе. Длинные волосы оборотились шерстью, голову венчали рога, куцая борода клинышком упиралась в венец избы. Но страшнее всего были два красных глаза, пылающие огнём преисподней, они освещали сенцы кровавым светом, заливали всё багряной пеленой.

– Гос-по-ди, – заикаясь, непослушными губами выдавила из себя Апраксинья и попыталась перекреститься, но не смогла даже сложить пальцев.

Ванятка стоял перед козлом и смотрел на него с улыбкой, а у его ног лежала Любавка.

– Т-ты ч-что, сынок?

Он даже не обернулся.

– Вот. Я принёс тебе то, что ты просил, – сказал он козлу.

Тот кивнул довольно:

– Ты настоящий друг, Ванятка. А что? Не отдашь ли и матушку тоже? Она вон какая хворая, всё одно помрёт не сегодня, так завтра. А уж я тебе за то вдвойне награду дам.

Мальчик обернулся, бросил взгляд на мать. Ни единой эмоции не отразилось на его челе.

– Нет, нет, Ванятка, что ты? Ведь она сестричка твоя, – слёзы текли ручьём по бледному лицу несчастной матери, – Не отвечай ему. Замолчи. Иди ко мне. Ведь я же люблю тебя.

Морда на стене ухмыльнулась, сощурилась.

– Что, жалко тебе своих детушек?

Женщина с ненавистью плюнула в его сторону:

– Проклятый! Убирайся прочь!

Козёл расхохотался:

– Глупая. Да все вы люди таковы. Жадность и тупость – вот ваши слабости. Скудоумные.

Он разинул рот и Любавка стала таять, растворяться прямо в воздухе. Тонкие голубые нити потекли изо рта её и глаз в сторону дьявольской образины.

– Нет! Нет! – заорала дурниной Апраксинья, – Возьми меня, коли нужно! Оставь её! Обоих оставь!

Ниточки затрепетали, растаяли тут же. Козёл с интересом воззрился на женщину.

– Так стало быть, отдаёшь мне свою душу в обмен на их?

– Отдаю.

– Но их-то двое, а ты одна, – озабоченно заметил тот.

– Зато уже взрослая, мудрая душа. От меня тебе больше толку будет. Забирай. А их не трожь. Пущай живут.

– Хм, дай-ка подумать малость. А что, давай меняться. Согласен.

– Отпусти детей.

– Я их не держу, – равнодушно заметила морда.

– Ванятка, возьми Любавку, иди в избу, – обратилась мать к сыну.

Тот стоял соляным столбом.

– Иди в избу! – дикий вопль заставил содрогнуться стены. Ванятка медленно наклонился, взял на руки Любавку, сделал шаг в сторону, не сводя глаз с матери.

Козёл с интересом наблюдал за происходящим. Апраксинья долго глядела на своих детей, губы её дрожали, наконец она отмерла и подползла к стене.

– Забирай, гад, – прошептала она.

Из стены протянулись багровые нити, опутали её, ощупали, как добрая хозяйка ощупывает гусаков, выбирая, кого из них пустить под нож, а с кем повременить. Апраксинья почувствовала, как жизнь начинает утекать из неё. С тоской вспоминала она их прежнюю жизнь – такую добрую и славную, свадьбу, рождение детей, свёкров, что так любили её и не обижали никогда. И вдруг морда расхохоталась:

– Дурная баба! Думала спасти детей? Неужто ты не заметила, что сын твой давно уже мёртв? И лишь моей силой ходил он ещё по земле, дабы добывать мне пропитание.

Апраксинья, ослабевшая и плохо понимающая, что ей толкуют, перевела взгляд на сына и увидела его настоящее лицо. Черви копошились в его глазницах, выползая на щёки, и ныряя обратно в отверстия, усыпавшие их, внутрь тела. Пальцы с костяшками, проглядывающими сквозь разложившуюся плоть, сжимали Любавку. Кожа, покрытая пятнами, свисала лоскутами. Апраксинья замотала головой.

– Нет, нет… Отпусти хоть Любавку! Её оставь…

Козёл заблеял, широко раскрывая зубастую пасть:

– Не могу! Ванятка уж пообещал мне её.

– Тварь проклятая, – прошептала Апраксинья, – Именем Господа…

Она не успела договорить. Всё кругом завертелось, закружилось, раздался оглушительный треск и грохот и всё померкло.

Наутро изумлённые люди увидели на месте избы Алексея и Апраксиньи глубокий лог, земля раскололась за одну ночь расщелиной. Там, внизу, на самом дне виднелся дом. Спустившись вниз, мужики обнаружили дом целым, лишь чуть покосившимся, а войдя внутрь нашли там три тела – Апрашки и её детей. Изба вся выстыла, похоже, не топили здесь давно, стены покрылись толстым слоем льда. Ванятка уже разложился, Любавка померла, видать, чуть позже брата. «Свежее» всех была сама Апраксинья, она, по всему похоже, померла только нынешней ночью.

– С ума сошла Апрашка. Детей уморила голодом и холодом. За то, видать, и проклял её Бог, что даже изба иха ушла в землю, – мужики сняли шапки и перекрестились.

Всех троих похоронили на погосте. И едва их погребли, как изба в логе рухнула. Люди стороной обходили отныне то место. Но только с той поры стали все подмечать, что творится тут неладное. Нет-нет, да выползал из лога колючий, ледяной холод, наползал на деревню туман. И в такие ночи пропадали в селении люди.

Глава 23

Едва лишь открыв дверь, в которую колотили со всей силы, и, увидев перед собою две пары расширенных от ужаса глаз, Антонина уже во второй раз за этот едва начавшийся день, подумала о логе. Аринка в нижней сорочке с накинутым на одно плечо платком, второй конец которого волочился по земле, с растрепавшейся косой и обутых наспех калошах, которые были ей велики и смотрелись забавно и нелепо, тяжело дышала и показывала рукой куда-то за спину. Рядом с ней, в таких же огромных, не по размеру сапогах, в подвёрнутых штанах и клетчатой рубахе, тараща круглые перепуганные глазищи, стоял мальчишка и тоненько подвывал. Баба Тоня сразу узнала его – Шуркин внук, из города приехал к ней на лето вдвоём с двоюродным братом, как же их…

– Тарас и Максим, – вспомнила она.

По веснушчатым щекам парнишки текли слёзы, он хлюпал носом и твердил:

– Что я бабушке скажу? Что я бабушке скажу?

Антонина обвела взглядом появившихся на пороге в столь ранний час нежданных гостей и нахмурилась:

– Что стряслось, рассказывайте?

И тут оба загомонили враз, перебивая друг друга и торопясь. Голоса их смешались в один высокий гул.

– А ну, погодь! – прикрикнула баба Тоня и оба смолкли.

– Арина, ты бай, толком говори – какая беда приключилась?

– Беда, беда, баба Тоня, как есть беда, – закивала Аришка, и губы её скривились и поехали куда-то за ухо, она не выдержала и разрыдалась в голос, – Тарас пропал!

– Как пропал? Когда? Ночь на дворе, солнце едва встало, – не поняла Антонина.

– Мы того… на рыбалку пошли, бабушке хотели сюрприз устроить,