Причище-урочище - Елена Воздвиженская

она проснётся – а мы ей вот, мол, погляди, сколько уже наудили, – по-девчачьи пискляво всхлипнул Максим, – Взяли дедовы сапоги, червей да прикорм, и пошли на берег. Бабушка спала ещё. Пришли. Я-то в реку вошёл, а Тарас на берегу остался. Я стою-стою, удочку держу, на поплавок гляжу, и тут слышу – бом-м-м, бом-м-м. Гудит чего-то. Гляжу – а по воде круги пошли. Я тут и вспомнил байки эти, ну, про колокол которые. К Тарасу оборачиваюсь, тот сидит себе, хлеб жуёт, в ус не дует. Иди, говорю, послушай.

– Ну, и? – поторопила его баба Тоня.

– И он тоже услышал. Это точно колокол звонил! Я вам зуб даю! А после ка-а-ак затянули! Ну, запели, то есть. Молитву. Только слов не разобрать, что поют.

Баба Тоня слушала и внутри у неё всё холодело. Вот оно, значит, что. В древнем монастыре, от которого и руин-то уж не осталось, пожалуй, и лишь одна часовенка стояла одинокой свечечкой во времена, когда существовала на том берегу деревня Монашенка, вновь зазвучал колокол. А это всегда знаменовало собой какие-то события. Бывало, что добрые, а бывало и не очень. Словно предупреждали расстрелянные убогие женщины, или же жившие задолго до них в этих стенах монахи, живущих ныне на этой земле людей о грядущих событиях.

– Мы и рванули оттуда. Страшно всё-таки, а ну как вылезут сейчас из воды мертвяки и нас сожрут, – тараторил Максимка, – Всё побросали, и удочки, и ведро. Уже до деревни добежали, тут Тарас как крикнет, как за ногу схватится, а там – кровь. Порезался он вроде чем-то. Сильно так закровило. А до дома ещё далече. Я и застучал вот к ним.

Парень кивнул на Арину.

– Я открыла, – продолжила та, – Побежала за пелёнкой, чтобы перевязать. А когда мы на улицу выскочили, там уже и нет ни души. Мы искать, звать. А после я и разглядела в полумраке, что кровавый след к логу тянется. Только зачем же Тарас туда пошёл, ума не приложу.

Девушка с мальчишкой замолчали и с надеждой воззрились на пожилую женщину. Столько веры сквозило в их чёрных, расширенных от страха и полусумрака, зрачках, так явно читалось: «Если не вы, баба Тоня, то кто же?», что Никитишна оробела. А ну как она не сдюжит? Что она знает об этом логе? То же, что и все остальные. Жила-была семья. Случилось несчастье – глава семьи утонул, а жена его Апрашка умом тронулась, детей кормить перестала, печь топить. А пора была ещё стылая. Ранняя весна. Так и погубила ребятишек. И сама с ними померла. В одну ночь на месте их избы овраг образовался, земля сошла. И место это гиблое, хошь и находится аккурат посреди деревни. Точнее раньше находилось. Потом с того краю лога люди переселились на эту сторону, а там, где холм начинается, всё лесом поросло за столько лет. Сам овраг и вовсе непроходимый стал. В самые жаркие и солнечные дни оттуда тянет стылым дыханием, как из погреба. А вот то, что люди пропадают порой, когда появляется из Апрашкиного лога серый туман, баба Тоня слыхала, да только на её веку отродясь не бывало такого. Одни лишь устные сказания, что из уст в уста передаются народом, и бытовали в деревне, с каждым десятилетием всё более обрастая выдумками да приукрасами, такими, что попробуй разбери теперь – где правда, а где сказка. И вот, вишь ты, а сказка-то в явь оборотилась.

– Нет, неча зря молотить, – пресекла сама себя баба Тоня, – Надобно сначала убедиться, что дело с логом связано.

А душа уже колола в бок, подтыкала, мол, знаешь ведь, что правда. В логе дело.

– Максимка, ты домой беги, да гляди, чтоб никуда не сворачивал, понял? – твёрдо сказала она вслух.

Тот шмыгнул:

– Я боюсь. Меня бабушка прибьёт.

– Не прибьёт, всё расскажешь ей, как было, после людей собирайте и прочёсывайте все кусты, берег, огороды. В общем, всю округу. Ясно? Ну, коли так, беги.

Максимка развернулся и припустил прочь по улице, на углу он обернулся, как бы ища подмоги, и Антонина спокойно и уверенно кивнула ему и махнула рукой. Приободрившись, мальчишка исчез за поворотом.

– А мне что делать? – озябшая Арина переминалась с ноги на ногу, губы её посинели от холода, а веки опухли, на ресницах всё ещё дрожали слезинки.

– Идём в избу, продрогла вся, – баба Тоня исчезла за дверью, и девушка последовала за ней.

В тепле, за чашкой горячего чая, она наблюдала, как баба Тоня ходит по дому, укладывая что-то в небольшую корзину – свечу, обёрнутую чёрной тряпицей, спички, мешочек, внутри которого шуршали то ли семена, то ли песок какой, ещё мешочек, небольшую банку, в которую отлила она что-то из бутыли, стоявшей в шкапу, связку корешков. Арина согрелась, и мысли сами по себе пришли в порядок. Теперь она рассуждала здраво и трезво.

– Баба Тоня, прости, испугали мы тебя.

– Да брось. Дело тут сурьёзное.

– Я вот думаю, может Тарас подшутить решил, разыграть? А сам уже дома давно? Максимка придёт сейчас домой, а он уже там!

Но Антонина покачала отрицательно головой.

– Нет, девонька, он в беду попал. И выручать его надобно. Только, честно скажу, не знаю я, что и делать. Тут такие силы замешаны… Куда мне старухе с ними войну зачинать? А всё ж таки придётся. Уж больно цена велика.

– Вы в лог пойдёте? Думаете, там Тарас?

Антонина кивнула.

– Уверена. Только не сам он туды полез. Утянули его. Я о таком только от старух и слыхивала, да всё плохое – не было ещё человека, чтобы оттудось воротился. Некому, стало быть, и рассказать, что в том месте творится и как с этим сладить. А дело нечистое, сомненья нет.

– Я с вами пойду, баб Тонь! – решительно поднялась с места Арина.

– Ишшо чего выдумала? – пресекла её Никитишна, – Нельзя тебе, у тиби дитё малое, а ну как сгинешь, что с ём тогда?

– У вас ведь тоже, – Арина сбавила голос и посмотрела в сторону закутка, где спала Варя, – Вы ведь одна у неё вовсе.

– Знаю, – лицо бабы Тони сделалось суровым, каждая морщинка будто прорезалась глубже, стала резче, темнее, – Только ты мои да свои годочки не равняй. Я ужо жизнь прожила. И ежели пропаду, то знаю, что Варюшку мою добрые люди не оставят. У нас народ сердобольный, хороший. Нешто бросят девчонку?

– Нет, конечно, – одними губами прошептала Аришка.

– Думаешь, мне не страшно? Э, милая, ничего не боятся только дураки. И внучку жалко, конечно. И жить тоже, ой, как хочется. Сколь бы лет не стукнуло, а встречу со смертушкой всё отсрочить пытаешься. Так уж мы, люди, устроены. Я тебе больше скажу – чем дольше живёшь, тем больше понимаешь, какая она хорошая, жизнь-то, как кругом всё устроено мудро и красиво. Покуда молодой, не ценишь эту красоту, не замечаешь, всё куда-то спешишь, бежишь. А когда тебя к земле придавит, пригнёт, к старости-то, так и понимаешь для чего это – чтобы скорость сбавил да хоть перед смертью огляделся и понял, для чего ты сюда приходил, и разглядел, наконец, всю эту благость и чудо.

Арина слушала молча, внимая простым и мудрым словам седовласой женщины. Наконец, баба Тоня изрекла:

– Всё. Я готова. Варю будить не стану. Ты попозжа загляни, пожалуйста, да успокой её, расскажи, куда и зачем я отправилась. Авось, к полудню обернусь. И вот ещё что, людям передай, чтобы в лог не совались. Пущай по верхам ищут. Как знать, может, подвела меня в ентот раз моя чуйка, и Тарас где-то в деревне. А я в овраге сама погляжу.

– Я Варюшку к нам заберу пока, – отозвалась Арина.

– Вот и спасибо тебе, милая, – баба Тоня скрылась за занавеской, где стояла кровать внучки, спустя минуту снова вышла в заднюю, и махнула рукой, – Идём, по дороге ишшо объясню, что делать станем.

Они вышли из избы и прикрыли дверь. Деревню было не узнать. По улицам расползались серые клочья тумана,