Причище-урочище - Елена Воздвиженская

Ночью, когда все уснули, Ванятка тихонько растолкал Гриньку, как он сам представился, и позвал его без долгих объяснений в сенцы.

– Дядя, помоги, только мамку не буди, она заругается.

Сонный, ничего толком не понимающий Гринька, охотно вышел с мальцом в просторные, стылые сени. Когда появился Сыть, кричать уже было поздно. Тёмный бог парализовал свою добычу одним взглядом своих красных горящих очей, а затем вобрал её в себя, не оставив и пряди волос, и клочка рубахи. Утром мать непонимающе смотрела на пустую лавку.

– Да как же он так ушёл-то неслышно? И не поел даже на дорожку-то… А я вот ему сготовила тут с собою, – она вертела в руках узелок, ничего не понимая.

– Он ранысь ушёл, как рассвело, – сказал маленький Ванятка, предусмотрительно отдавший Сытю и котомку.

Он помнил случай с верёвкой и научился быть хитрым и расчётливым.

– Вот как. Ну что ж. С Богом коли так. Всё одно, нехорошо как-то вышло.

Наступил март. И вот Сыть снова проголодался. На этот раз он не просил Ванятку привести жертву к нему, лишь спросил глухим рокотом, будто гром прокатился по небу: «Кого отдашь?». И Ванятка, подумав, ответил:

– Тятьку.

Тятька на днях надрал ему уши за то, что он прищемил их кошке хвост дверью и наблюдал, как бедняга вопит, покуда в избу не вошёл отец и не увидел всё. Ох, и крепко ему досталось! И Ванятка затаил обиду на отца.

– Вот и пущай Сыть его съест, – со злобной радостью думал он, провожая отца на рыбалку и зная, что домой он уже не вернётся.

Так и случилось. И вот минул месяц с того дня, как тятька ушёл под лёд, точнее его утянул в ледяные воды Сыть. Уже наступил апрель. Такой желанный, такой манкий.

– Мама, отчего так стыло в избе? Я замёрз, – четырёхлетний Ванюшка потянул за подол мать, блаженно улыбающуюся и взирающую отстранённым взглядом куда-то в стену. На руках у неё посапывал насытившийся младенец, выглядывающая из приспущенной с плеча рубахи налитая тугая грудь сочилась молоком. Женщина молчала, казалось, она спит с открытыми глазами. Или же замёрзла с улыбкой на устах, ведь стены в их избе теперь всегда были покрыты тонким слоем инея, несмотря на то, что пришла весна. Рот Ванятки расползся в широкой зловещей улыбке:

– Вот и славно, – прошептал он.

Глава 21

Минул месяц с той поры, как Апраксинья увидела в тёмном и пахнущим землёю чреве подпола лик на стене. В тот вечер, когда она с нетерпением и страхом ждала возвращения мужа, чтобы скорее поведать ему о том ужасе, что поселился в их доме, с робкой надеждой, что то была лишь блазь, лишь игра воображения, она ещё и не догадывалась, что её ждёт, и как давно на самом-то деле под их крышей существует зло. Мужики принесли весть, что Алексея не стало, что утянуло его под лёд неведомой силой. Но она верила, что супруг жив, так было легче. Легче вставать по утрам, топить печь, чтобы обогреть выстудившуюся за ночь избу, готовить обед для себя и сына Ванюшки. Благо пока ещё было из чего сварить похлёбку или кашу.

– Ну, а как снег сойдёт, пойду в наймички к помещику, – так думала Апраксинья, – Авось, по доброй мужниной памяти даст он мне какую-никакую работёнку. Бог не выдаст, свинья не съест. Ничего. Проживём.

А меж тем с каждым утром в избе становилось всё холоднее, как бы ни старалась Апраксинья подтапливать печь ещё и днём, чтобы не заморозить детей, как бы ни переживала она, что расход дров превышает задуманную, как бы ни кутала детей в связанные ею тёплые безрукавки да носки. Ледяные узоры покрывали стены каждый раз, как Апраксинья поднималась на заре с постели. Да и то, не спала вроде, так, вздремнула малость, а глаза откроешь – и изба родная, такая тёплая и уютная с вечера, вовсе не та: чужая она, дикая, злобная. Стало ещё чудиться Апраксинье, что есть кто-то в доме помимо них – некто жуткий, опасный, таящийся хищником то в углу, то в сенцах, то в бане. Нервная стала Апраксинья, дёрганая, тени своей бояться стала. И ведь не расскажешь никому о таком. Молитвы читала, да только всё одно – едва опускались сумерки, накрывало с головой липким, туманным пологом, так, что руки-ноги дрожмя дрожали, думы путались. Как ни берегла Апраксинья картошку, поднятую с подпола в тот вечер, а всё ж таки однажды она закончилась. Нужно снова полезать, а как, ежели там «этот» на стене? Но на неё глядят голодными глазами ребятишки. Молока для Любавки почти не стало, вся грудь, пышная доселе, от горюшка у Апраксиньи ссохлась. Да и большенькая уж девчоночка, мало ей молока, уж и картошечки бы намять мягенькой, подкормить дитё. Перекрестившись, и взяв с собою лучину, полезла Апраксинья в подпол, глаза старалась не поднимать, вниз глядела, а сердце бешено колотилось в рёбра. Не удержалась, уже идя обратно, обернулась – а на стене пусто, нет ничего. Земля, как земля, где-то корешок сухой из неё выглядывает, где-то ямка осыпалась, вон лучина торчит ровно корявый палец, та, которую она в прошлый раз в стену ткнула. И Апраксинья выдохнула шумно, расправила скованные хваткой ужаса плечи: знать почудилось всё тогда, напрасно она себя накрутила. А то, что изба выстужается сильно, так весна-то нынче эва какая – поздняя, никак не желает уходить, борется с зимушкой, что есть мочи. Тяжёлое время, тёмное…

И как-то она, Апрашка, теперь жить-поживать станет, детушек растить малых? Горько на сердце у молодой вдовы. Глянет она на своих ребятишек и думы, одна другой мрачнее, ложатся на душеньку. Да что поделать, жить надо. Соседки-кумушки заглядывали каждый день, проведывали, пособляли, кто словом добрым, кто делом – пирогов занесут, капустки квашеной, а кто мужа пришлёт – снег на дворе убрать, дров наколоть. Поначалу и Ванюшку брали к себе, с детками поиграть, Апраксинье дать малость передышку. Да только отчего-то всё реже и реже стали женщины зазывать мальца к себе в гости. Они и не обязаны, конечно, да всё ж таки любопытно и странно, поначалу тетёшкались с ним, а после вмиг будто отрезало. Когда в дом к ним заходили, так будто бы даже с опаской косились в его сторону. Не понимала Апраксинья этого, а спросить неловко, а ну как показалось ей снова, зря людей обидишь? А в одну из ночей и сама она испугалась собственного сына.

Любавка в ту ночь спала плохо, пугалась теней, мечущихся по стенам, плакала, канючила, просилась на руки. Вьюжило. И не скажешь, что апрель на подходе. Через несколько дней у доченьки именины. Ветер выл на улице голодным зверем. В избе вовсе стало холодно, хотя и подтапливала Апраксинья к вечеру. Ванятка спал крепко, даже скидывал одеяльце во сне, которое мать несколько раз подтыкала поплотнее. Ему, словно, даже жарко было. В последнее время заметила Апраксинья, что руки у сына сделались вечно ледяными, прикоснётся он к ней, и аж судорогой сведёт от того касания, до того пальчики его мёрзлые были.

– Ровно как у упокойника, – пришло раз на ум сравнение, и Апраксинья сама себя отругала за такие думки и сплюнула три раза через левое плечо.

Она только что уложила, наконец, девочку и прилегла сама. Усталую, её тут же сморил сон. Но сквозь дрёму она внезапно ощутила, что холод усилился. Чуть приоткрыв веки, она вздрогнула – Ванятка стоял прямо перед её лавкой и заглядывал ей в лицо прозрачными, почти белыми глазами. Непонятно было, то ли мальчик спал, то ли ходил осознанно. Едва только Апраксинья хотела спросить: «До ведра тебя проводить, сыночек?», как Ванятка развернулся и направился в сенцы. Чуть помедлив, женщина встала и пошла вслед за сыном, уж больно тёмная нынче ночь, самой-то