Избранное - Николай Иванович Наумов

— Што?..　

— Ничаво… ешь на здоровье!.. Беда это наша жисть — робишь, робишь за лето-то; на руках мозоли нарастут, не разогнёшь; три шкуры с рыла-то слезет, и ей-Богу!.. А всё без пути… так уж от Бога, што ль, оно!..　

— Верно!.. Потому предел… и не моги промышлением!.. — назидательно ответил Прохор Игнатьич.　

— И всё на чужой карман только и робишь, а сам, и ей-Богу… хоть умри, а робишь, а-ах!.. Слёзы говорить-то!.. — с жестами пояснил он, пряча бумажку в карман.　

В это время раздался звон колокола ко всенощной и звучно прокатился по окрестности… Прохор Игнатьич молча набожно перекрестился три раза и спешно стал прибирать разбросанные гирьки, весы, счёты и мелкий товар, готовясь закрыть лавочку.　

Продавец мёда также перекрестился при звуке колокола.　

— День-то не видаючи прошёл!.. — заметил суетившийся Прохор Игнатьич, тон которого из дерзко-насмешливого обратился в мягкий и благодушный, точно звон колокола имел смягчающее влияние на его натуру.　

— Ноне день-то… покороче… — отозвался тот.　

— Особливо в разговорах-то!.. Кому чего, а языку всё работа! Струмент-то неломкий, а то бы за день-то, брат, на моём месте… сколь бы на починку вышло…　

— Ты и языком робишь, да прибыльно!..　

— Ну, прибыль-то как Бог даст, болезный: ноне торговля-то со всячинкой… того и гляди, подкуют… Около вашего-то брата ходи да оглядывайся!.. — ответил он, запирая ящик с выручкой, и опустил ключ в карман.　

Не прошло и получаса, как Прохор Игнатьич, одетый в зипун тонкого чёрного сукна, опоясанный алым шёлковым кушаком, степенно шёл в церковь, вежливо отвечая на поклоны встречавшихся с ним крестьян. Дневные хлопоты в селе давно уже стихли; одетый по-праздничному люд семьями выходил из домов и спешил в церковь; каждый нёс в руке свечу, отлитую из свежего воска. Изредка только из какой-нибудь избы ещё доносился скрип косаря о сосновые половицы или в низеньком, раскрытом настежь от духоты окошке мелькала стройная, с роскошными упругими формами фигура девушки, только что вышедшей из бани и спешно переодевавшей чистую сорочку или заплетавшей длинную русую косу, которой бы от души позавидовали тщедушные обитательницы салонов.　

Церковная паперть пестрела яркими костюмами теснившихся на ней богомольцев; из раскрытых окон церкви нёсся ладан, далеко распространяя в свежем вечернем воздухе, напитанном ароматами скошенного на лугах сена, свой характерный запах, и среди общего безмолвия стройное церковное пение звонких детских голосов помимо воли порождало при этой обстановке какое-то тёплое безыскусственное чувство. Только горькая сиротливая бедность, как бы стыдясь своих заплатанных азямов и шушунов, стояла поодаль, у церковной ограды, и тихо мелькали тонкие зажжённые свечи в руках их.　

С закатом солнца кончилась всенощная, и стихло село, чтобы проснуться до зари в светлый праздник. Но далеко за полночь виднелся свет в одном из окон дома Прохора Игнатьича, сводившего счёты дневной прибыли. По весёлому лицу его и по руке, бойко бегавшей по косточкам счёт, можно было догадаться, что день не обманул его ожиданий.　

Юровая

Ярмарочные сцены

В декабрьский вечер в чисто прибранной крестьянской избе сидело трое собеседников. Двое из них, люди довольно пожилые, имели степенный, солидный вид; дышащая молодостью наружность третьего отличалась, напротив, неугомонною подвижностью, разлитой не только в лице его, но и во всей фигуре. Особенно не знали покоя руки, то свивавшие на палец концы пояска, надетого сверх рубахи-косоворотки, или крутившие в жгут полы её, выпущенные поверх тиковых шароваров.　

На столе перед ними, среди чайной посуды и тарелок с пшеничными калачами, оладьями и блинами, ворчал, пуская густые клубы пара, объёмистый самовар, называемый в простонародье «купеческим», а вставленные в деревянные подсвечники сальные свечи, ярко освещая лица присутствующих, бросали на выбеленные стены массивные тени от сидящих и от самовара с стоявшим на конфорке его чайником.　

— Ты, Сёмка, был у Ивана-то Николаича? — обратился один из пожилых собеседников к молодому парню, перетирая полотенцем выполосканные стаканы и блюдца.　

— Был! — порывисто ответил Сёмка, точно безотлагательно спешил куда-то, но его задерживали этим вопросом.　

— Чего ж он, поговорил с тобой, а?　

— Говорит, что ноне они сами набрались ума, — ответил он.　

— Откедова ж это?　

— Не сказывал!　

— А тебе бы и спросить: давно ль, мол, это мужики с умом справляться стали; допрежь, мол, такого и слуху не было?　

— Обчеством, говорит, положили!　

— Умом-то жить? — прервал он.　

— Ну, нас, говорит, ноне на кривой кобыле не объедешь, сами трахт знаем!　

— А-а… Ну, сивого жеребца припасём; энтот порысистей будет! — с иронией заметил первый.　

— Пётр Матвеич, ты слушай-ко, чего он показал-то мне! — прервал его Сёмка, быстро повёртывая стоявший около него подсвечник, не замечая, что горячее сало каплет на скатерть.

— Как мужиков-то объезжать?　

— Прут!　

— Пру-у-ут? — удивлённо протянул в свою очередь Пётр Матвеич. — О-о! Мирон Игнатьич, слышь, мужики-то? — произнёс он после короткой паузы, слегка толкнув облокотившегося на стол и дремавшего под воркотню самовара Мирона Игнатьича.　

— Взял пруток, — продолжал между тем Сёмка, — и кажет мне: вишь, говорит, один-то его я и пальцем сломаю, а коли, говорит, метлу возьму, то и топором не сразу разрубишь! Так и вы, говорит, порозь-то каждого из нас объедете, как кому требуется, а коли мы, говорит, таперя купно, обчеством, так попоте-е-ешь уломать-то нас! А ноне мы, говорит, цену-то на рыбу будем класть, мы будем господа-то, а не вы! Тряхнул эн-то шапкой, да и говорить боле не стал!　

— Вон оно, времена-то, а?.. и мужики заговорили! — насмешливо сказал Пётр Матвеич, внимательно выслушав рассказ его. — Ну да поглядим, как оно по притче-то выйдет, кто кого объедет, — говорил он, снимая с конфорки чайник и разливая в стаканы настоявшийся наподобие пива чай. — Поглядим, — повторил он, — надолго ль хватит мужичьего-то ума; у мужика-то передний ум до первого горя, а прихватит оно — и пойдёт охать да ахать, да затылок чесать… успе-е-ем!　

— Напустить бы наперво на них мелочь-то! — замолвил Мирон Игнатьевич, дробя пальцами сахар на мелкие куски.　

— Зачем?　

— Спесь-то сбивать!　

— У мужика-то спесь что у пса шерсть: не стриги — сама вылезет! — заметил ему