Избранное - Николай Иванович Наумов

— Не пью я колодешной-то, Пётр Матвеич!　

— Не пьё-ё-ёшь?　

— Не-ет! Иртыш-батюшка и поит, и кормит досыта, были бы силы; а касательно рыбки-то, так надоть сказать тебе, Пётр Матвеич, что с осетринки-то ноне мы будем брать два с полтиной с пуда, с нелёмки-то осенней рубль сорок, а с юровой-то рубль восемь, а с мелочи…　

— Круглые ж цены-то, — с иронией прервал его Пётр Матвеич. — Кто ж это ценил из вас-то, а?　

— Сообча, а покруглей — счёт ровней.　

— Послышу, и вы арихметику-то знаете ж.　

— По суставам доходим-то до неё… да Бог милует, не обсчитываемся.　

— А-а-а! Ну, на энтот раз по суставной-то арихметике и обсчитаетесь, не продать вам рыбу-то, Иван Николаич, по этим ценам; лучше в засол пустите! — И, слегка посвистав, он встал и, медленно пройдясь по горнице, остановился против Ивана Николаича, сидевшего не изменяя позы. — Брось-ка фальшивить, — продолжал он, дружески потрепав его по плечу. — Будем друзьями, а? Услужу я тебе… то ись во-о-от будешь доволен!　

— Я и не ссорился с тобой. Что ты? Чего нам делить-то? А касательно фальшу, так ведь по коню и ездок; на миру-то, говорят, Пётр Матвеич…　

— Много у тебя своей-то рыбы, а?　

— Пудов с двадцать наберётся!　

— Хочешь, я куплю её по энтим самым ценам на свал[8], а?　

— Одолжишь!　

— И ты мне одолжи, сбей цену-то с рыбы, а? Скажи, что осетрину мне продал за семь гривен… а нельму за полтину.　

Торговый термин: и мелкая, и крупная рыба, не разбираемая даже по родам, покупается за одну и ту же цену — обыкновение, очень выгодное для торговцев. — Прим. автора.　

— На обман, значит, идти?　

— На то и торговля; свой бы карман был цел, а чужой-то что хоронить… у всякого свой хозяин — пушшай и бережёт его.　

— На что ж это тебе-то убытчиться, у меня-то по энтим ценам покупать, а?　

— На что? Гм… известно, для оборота. Не надоть было, так и не просил бы, а я бабе твоей и ситцу припас… на любованье…　

— И бабу-то не забыл, а-а-а!　

— А тебе зипун да шапку из смушки — весь завод заглядится на тебя, а?　

— А-а-ах, шут тебя возьми! — с улыбкой произнёс Иван Николаич. — Ну-у-у, ахнут мужики-то?　

— И-и как ахнут-то! Да не одни мужики, и у баб-то глаза загорят, глядя на тебя!　

— Стар, друг!　

— У старого-то козла и рог крепок!　

— А-а-ах-ха-ха… и-и баловник же ты: видать, не на еловых углях выкован! Ну-у!.. и энти все милости за то, чтобы я тебе по своей же цене и рыбу продал, а?　

— Чтоб ты не в убытке был!　

— Всё это обо мне радеешь, а-а-а?.. Пошли те Господи за добро твоё! За что же бы это полюбился-то я тебе?　

— За ум!　

— О-о, да нешто у мужика есть ум-то?　

— Эге-е! Этого-то добра у иного и лопатой не выгребешь!　

— Ди-во! А мы-то в простоте полагали, что Бог и им мужика обошёл, так неуж ты и взаболь умных-то любишь, а? — наивно спросил гость.　

— Не любил бы, и не говорил!　

— А на мой глупый разум, тебе бы, Пётр Матвеич, дураков-то жаловать; право, объегоривать-то их способней, коли уж на то разговор пошёл. Ты вот умным-то меня похвалил, я и загордился; и хороши, в уме-то думаю, посулы твои, да совесть дорога; хоша и говоря-ят, что она у мужика-то через край лыком шита, а всё не продам её ни за какие дары, и выходит, ты обчёлся, на ветер похвалы-то кидал!　

Нижняя губа Петра Матвеича снова дрогнула, и заметно было, как он стиснул зубы.　

— А-а, вот… как ты ноне! — произнёс он после непродолжительной паузы, — и это последнее твоё слово!　

— Последнее-то слово, Пётр Матвеич, в смертный час скажется; а вот чтоб ты по своей цене ноне у мужиков рыбу-то купил — вот этому, говорю, не быва-а-ть.　

Пётр Матвеич забарабанил пальцами по столу.　

— О-ой, Иван Николаич, слушай лучше меня, — со вздохом начал он, — смотри-и, придёшь её сам продавать втридёшево… и в ноги поклонишься, да опозда-а-аешь!　

— И в ноги-то накланяюсь, а-а-а? — с наивным удивлением спросил Иван Николаич.　

— Поклонишься!..　

— Ах, ешь те мухи! а? — развёл руками и хлопнул себя по бёдрам Иван Николаич.　

— Рыба-то с рук не пойдёт, поклонишься! — тем же тоном повторил Пётр Матвеич.　

— А не пойдёт, и не иди! Гнать не буду… своё брюхо есть…　

— А-а, стало быть, сам съешь?　

— И съем! для ча утробу не потешить?　

— И разъешься же, поглядеть бы.　

— Своё-то добро завсе впрок! Что ж, не всё купцам да барам брюхо растить, пора и мужику его вырастить, пора-а-а, Пётр Матвеич, и мужику умом жить, о-ох, пора! Ты вот по своей-то цене её берёшь, мир зоришь; попомни-ка ланские-то годы, когда мы по нашей-то глупости осетрину-то по шести да по пяти гривен пуд отдавали, почём ты в городе-то продавал её, ну-ко?　

— На то и товар, чтоб продавать, — и убытков-то немало, Иван Николаич, немало! Энтот-то товар по спросу.　

— А-а-а, по спросу, да каков бы ни был спрос-то, а ты всё менее трёх с полтиной да четырёх рублёв не продавал её! И считай-ко, сколько лихвы-то брал, а? А где ж они, убытки-то твои, какие такие? Кони у тебя свои, на харчи в деревнях не тратишься… и напоят, и накормят досыта за одну честь… Так где ж они, убытки-то, ну-ко? Нет, Пётр Матвеич, на мой ум, коли ты сам хочешь хлеб есть, так и другим давай; и другой, как ты, есть хочет. Твоё-то дело приехать, готовое взять, да ты и тут метишь уторговать у всякого и правдой, и неправдой, а мужичье-то дело — и дённой и нощной работой припасти-то её. У иного на ловле-то не токмо на обуви, а на теле на палец, на два льду нарастёт, о-о! Рыбка-то, она на еду скусна, а полови-ка её попробуй, и узнаешь, как мужика-то на морозе пот