Избранное - Николай Иванович Наумов

— Нет, не икалось! — ответил он, по обыкновению барабаня пальцами по столу,　

— И то ись, а-а-ах, как честила она тебя, понадул ты её крепко: понява-то, что из твово ситцу сшита, вся то ись… во-о-о! — произнёс он, разведя руками.　

— Расползлась?　

— По ниточке… мало ль слёз-то было, да я уговорил: погоди, мол, приедет ужо, может, на бедность и прикинет тебе чего ни на есть за ушшерб-то.　

— За деньги сичас же, крепчай того!..　

— За де-е-еньги же, а-а? — удивлённо спросил мужик.　

— А ты полагал, даром?　

— По душевному-то, оно бы даром надоть. Ведь тоже, а-а-ах, друг ты мой, и бабье-то дело: ночей ведь не спала, робила. На трудовую копейку-то и купила его. «Теперя умру, говорит, похороните в ней…» А оно вон исшо при живности по ниточке, а? Взвоешь!　

— На то и товар, чтоб носился… вековешной бы был, так чего б и было!.. И не торгуй!　

— И не носила, ни разу не надёвывала. Так это, друг, что глина от воды, так он от иглы-то полз.　

— А глаза-то где были, когда покупала?　

— Вишь, бабье-то дело… На совесть полагалась…　

— И наука!.. Вперёд гляди в оба!.. В торговом деле совести нет… И мы не сами делаем, а покупаем!..　

— Нау-у-ука!.. Будет помнить! Так уж за ушшерб-то не будет снисхождения, а?.. Одели милость, не обидь, бедное делото: слезами баба-то обливалась, ей-богу!　

— Гм… А рыба-то у тебя есть, а? — спросил его Пётр Матвеевич.　

— Не поробишь — не поешь: наше дело такое, промышлял!..　

— Много?　

— Не соврать бы сказать-то! Пудов-то с семь наберётся!..　

— Продаёшь?　

— Хе… Чу-удной! Неуж самому есть?　

— Другие так вон сами есть собираются, брюхо растить хотят.　

— А-а-а, наши же мужики? — с удивлением спросил Евсеич.　

— Мужики!..　

— Не слыхивал, друг. Рази богатым-то, им, точно, брюхо-то не в тяготу, а наше-то дело бедное, нам с брюхом-то мука… пасешь, пасешь на него хлеба, всё мало… А-а-ах ты, напасть!.. Ну и прорва! Не купишь ли хошь рыбу-то, а?.. И хрушкая есть… Есть и осетрина, и нелемки, всякой рыбки сердешной дал Бог, промышляли с бабой-то!..　

— А как ценой-то за пуд, а?　

— За пуд-то?.. Да уж с тебя бы за труды-то, ну и за бабий-то ушшерб надоть бы подороже!..　

— Подешевле не хошь, значит!　

— Подешевле-то? на-а-кладно, друг, дёшево-то отдавать ноне. За подушную-то, гляди-ко, и-и-и дерут, дерут, дадут отдохнуть, да снова подерут!..　

— И больно?　

— Ничаво-о!.. Под хвост-то не смотрят. Вот оно подешевле-то отдавать и убытошно, говорю!　

— Ну-ну, так и быть уж, будто за то, что дерут и бабу-то изобидел — по шести гривен с пятаком за пуд-то осетрины дам…　

— О-о-ой, милый ты человек! — вскрикнул Евсеич и всплеснул руками.　

— И бабе ситцу отпущу!..　

— Экую-то цену… да что ты… ай-яй-яй… ну-у… да Бог с тобой и с ситцем!.. А-а-ах ты какой дешёвый, а?.. Нет, ноне…　

Но в это время распахнулась дверь, и в горницу вошёл седой как лунь крестьянин. Реденькая борода его имела желтоватый отлив. Его костюм был так же убог, как и костюм Евсеича.　

— О-о! и Кондратий Савельич к нашему шалашу со своей копейкой, — встретил его Пётр Матвеевич, пока вошедший крестился на передний угол. — Ну-ко, порадуй, порадуй! — произнёс он, когда тот молча поклонился ему.　

— Не избытошно радостей-то! — ответил новопришедший дрожащим, разбитым старостью голосом. — Сами по них тужим. Иван Вялый да Трофим Кулёк к тебе идут, пожалуй, радуйся…　

— Порожняком, аль с тем же, с чем и ты, а?..　

— Да у меня, кажись, ничего в руках-то нет, — с удивлением отвечал, разведя руками, Кондратий Савельич.　

— Я не про руки, а про карманы… Карманы-то есть, а?　

— Есть… есть… у штанов, друг… Как карманов-то… что ты… к юровой-то исшо новые вшил, — дыроваты были — и вшил…　

— А-а… ну, подавай Господи!.. Стало быть, есть чего хоронить-то, коли новые понадобились, а? — насмешливо допытывал его Пётр Матвеевич.　

— А-а-ах, хоронить-то вот рази одни грехи!.. — Кондратий Савельич с глубоким вздохом почесал затылок.　

— Эх-хе-хе, так пошто ж новые-то вшивал, нитки-то тратил, а?.. Экое-то богачество и из дырявых бы не вывалилось, а и выпало б, так душе легче… Э-э-эх, старина!　

Кондратий Савельич молча развёл руками и всплеснул ими по бёдрам, как бы говоря: «Толкуй вот-поди, и не надобились, а вшил!».　

— Ху-у-до! — произнёс Пётр Матвеевич, с ироническим сожалением качая головой. — А я-то было и расписочку в сторону отложил: Кондратий-то Савельич, думаю, мужик обстоятельный, отдаст, а ты — а-а-а!.. и сфальшивил.　

— Не держи-ко меня-то, — прервал его Евсеич. — Отпусти!　

— Не привязан! А дверь-то, и сам не маленький, знаешь, как отворять! — с иронией ответил ему Пётр Матвеевич.　

Евсеич замялся и конфузливо почесал в затылке.　

— Я к тому боле, — начал он, — чего, то ись, бабе-то сказать, а?..　

— Скажи, пущай денег прикопит и придёт покупать, без обмеру дам, и такого, что иглой не проткнёт.　

— А уж помину-то по душе не будет, верно?　

— Покамест жив — не будет, а умру — поминай, запрету не полагается!　

Снова оконфуженный Евсеич повторил тот же жест.　

— С тобой не сговоришь! — ответил наконец он, покачивая головой. — Всё бы за ушшерб-то, говорю, следовало… Сам же ты нахваливал его, как продавал-то…　

— Своего добра никто не обхает, милый!..　

— По совести-то, оно бы и того-о-о, по крайности… надул… так упомин бы… не за свою душу, за родителев!..　

— Ах ты, чудной какой!.. Разве запрещаю? Поминай; батюшку звали Матвеем, матушку Апросиньей…　

— Так энто даром-то?　

— А ты б исшо за деньги хотел, а? Рылом не вышел, друг мой, попово дело точно — им за это дают! А коли тебе потребовалось поминать «усопших рабов», я супротив этого без запрета, дело твоё.　

— И ндравный же ты, а-а-ах… нехорошо… за родителев бы… на нашу-то нужу прикинуть…　

— За энтим в родительскую субботу приди, грошик