Избранное - Николай Иванович Наумов

— Не знаю. Ровно мы ловили-то, никто не приезжал помогать, а обирать-то вот понаехали! — твёрдо выдержав взгляд Петра Матвеевича, ответил Кулёк.　

— На эких-то востроносых хозяев я — тьфу! Видел? — спросил он, сплюнув в сторону.　

— Видел.　

— Энто что ж по-твоему, а?　

— Плевок.　

— А на кого плюют, стало быть, тот человек внимания не стоящий, понял? Выходит, и разговаривать мне с тобой не о чем!　

— Не закажешь! Иной и на икону плюёт, да опосля ей же молится! — с иронией заметил Кулёк.　

Но Пётр Матвеевич, не обратив внимания на последнее замечание Кулька, молча встал с лавки и, подойдя к полотенцу, висевшему на маленьком зеркальце, отёр им лоб и губы.　

— Ты чьи деньги-то брал, а? — снова обратился он к Кульку.　

— Твои…　

— А помнишь, под чего брал-то?　

— Под рыбу.　

— Стало быть, обещал вместо денег рыбу отдать. Так оно аль нет? И расписку, кажись, в этом дал, а? «Абизуюсь отдать рыбой осеннего улова…»　

— Дал.　

— Кому ж ей надлежит теперь распорядок-то делать: тебе аль мне? Как ты это в толк-то возьмёшь, ну-ко?　

— По моему толку-то, как ни верти, а всё выходит — хозяева-то мы, и цена должна быть наша, а не твоя… Ты кладёшь её в шесть гривен, а мы-то в два с полтиной, да в рупь сорок, да в рупь восемь…　

— О твоей-то цене и не спрашивают, будь благонадёжен! — насмешливо прервал его Пётр Матвеевич. — Что ж ты мне её суёшь-то, этак и все бы вы, дай только повадку, забрали бы деньги, да опосля того и грошовую вешшь в сто рублёв клали… так бы вас и послушали, и спросили?..　

— О-о-о! Что деньги-то твои взял, так и не спросят?　

— Обнакновенно, не спросят.　

— Без спроса, что ль, так и возьмут хоша бы ту же рыбу?　

— И возьмут! А ты вот в разговорах-то не проклажался бы, а нёс бы её, слышишь?　

— Слышу, да только ноне рыба-то у меня скусная да ядрёная — на диво рыба! — насмешливо начал Кулёк, — не по твоему брюху экая, право: найдутся и почишше охотники-то! — И, повернувшись боком, он отошёл к двери. — Бо-о-огат будешь, за экие-то деньги её отбирать, с надсады-то карманы разлезутся, боязно за тебя же! Пойдём, Вялый! — произнёс он, выходя за дверь и сердито хлопнув ею.　

Пётр Матвеевич молча выслушал заключительный монолог Кулька, но заметно было, как губы его побелели, и звук от ударов пальцами в стол сделался резче и отрывистее.　

— И поплачь вот с денежками-то, и ве-ерь! — обратился он к Кондратию Савельичу, убого поглядывавшему на него в ожидании своей очереди. — Ну-у, после эких уроков денежки-то вздорожают!　

— С чего б вздорожать-то им, деньгам-то, говорю? Деньги-то не рыба, Пётр Матвеич, им завсе ход, особливо у торгующих; и самолова не закидывай, сами в руки плывут! — ответил Кондратий Савельич, пристально посмотрев на Петра Матвеевича, как бы желая проникнуть в затаённый смысл его слов.　

— Ну и в торговом-то деле, Савельич, тоже самолов надоть: как они в руку-то задарма пойдут, милый, денежки-то! Иной как ни потрафляй, всё убыток, а иной и ни с чего фартит!　

— У вашего-то самолова уда повострей: попадёшь — не сорвёшься!　

— И фальшь бывает.　

— Не сорвё-ёшься! — повторил старик, — эфто теперь, к слову говоря, ты хошь хрушкую-то рыбу взял по шести гривен пуд, сколь же ты наживёшь-то с неё? И выходит тебе, к примеру, фортуна, а нам убыль!　

— Не надоть было деньги-то брать — вот какой я ответ тебе дам, слышал?　

— Нужа, друг, э-эх! У мужика-то нужи — что пузыря на дождевой луже: один лопнет, а уж два выскочат; и рад бы ига-то этого не надевать, ярма-то!　

— Когда ты деньги-то брал, так я, помнится, не спрашивал тебя, сколь ты с них наживёшь, а? — не отвечая ему, спросил Пётр Матвеевич.　

— Мужику ль нажить, дру-у-уг!　

— Я вот спрашиваю: говорил я об эфтом аль нет, как деньги-то давал тебе, а? — повторил он свой вопрос.　

— Не говорил… и греха этого напрасно не возьму.　

— А сулил ведь и ты рыбу отдать, а? Сулил?　

— Су-ли-ил!　

— И за язык я тебя не тянул, а? Отдай-де мне рыбу? А сам ты кланялся, просил под неё, а?　

— Хе… ну-у-дной ты! Рот-то не ворота, язык не скоба, и потянул бы иной за него, да не достанешь.　

— Зачем ты мне, к примеру, укоры-то эфти всё разводишь, а? — допытывал его Пётр Матвеевич, не обратив внимания на его ответ.　

— Обида!　

— А-а — обида! И обиду спознали! Мне-то вот только не обида, что моё ж добро заберут да мне ж и укоры, и грубости за энто, а? Словно я насильно навяливал вам: возьмите, мол, не обойдите милостью, а то, вишь, деньги-то карманы протёрли, тяжело вот им лежать-то в них было, — ведь вы просили-то, божились-то, кланялись, и посулы-то всякие сулили, а не я… Так о чём же исшо разговаривать-то? О-оби-да!.. Хе… Тебе, мужику, обида, а что меня втрое за благодетельство-то моё изобидите, так это ничего, или тебе, мол, за свои-то денежки и Бог велел муки-то нести, а? — говорил он, встав и надевая на себя лисью шубу. — Неси-ко лучше, благословясь, рыбу-то без ссоры, — заключил он, — и напредки пригожусь! — И, надев шапку с бобровым околышем, вышел из избы.　

Кондратий Савельич молча последовал за ним, не надевая из почтения своей оборванной бараньей шапки, и, постепенно умаляя шаг, незаметно отстал от него. Постояв с минуту на улице в какой-то нерешительности, он почесал затылок и, надев шапку, махнул рукой, как бы отгоняя от себя неотвязную думу, и завернул за угол.　

До ярмарки оставался один день, и потому у балаганов, куда пошёл Пётр Матвеевич, кипела деятельная работа. Все спешили устроить их, разобраться с товарами и разложить их на определённые места. По дороге ему постоянно попадали под ноги деревянные ящики из-под посуды, вороха сена и соломы, которыми она обкладывалась во избежание лома. Говор и смех, с которыми спорилась работа, не утихали; порою среди них проносился