Избранное - Николай Иванович Наумов

в балаган и взял с собою Семёна, Авдея же послал за лошадью с розвальнями. Дойдя до избы Кулька, стоявшей около гумен, окаймлявших берег Иртыша, они встретились с ним у калитки. Увидя их, Кулёк остановился.　

— Распахивай-ко ворота для дорогих-то гостей, — с насмешкой сказал Пётр Матвеевич, когда они подошли к нему.　

— А зачем бы это Бог в дешёвую-то избу дорогих-то гостей принёс? — спросил его в свою очередь Кулёк, загородив собою вход в калитку.　

— Ты бы из учтивства-то в избу примолвил, не тати[9] к тебе пришли! — серьёзно заметил ему Роман Васильевич, видимо, входивший в роль от сознания своего достоинства.　

— Не заперта, милости просим. Добрая-то весть, сказывают, сама летит, худую-то только на ворота вешают. Не за добром, видать, в гости-то называетесь! — говорил Кулёк, входя во двор и отворяя дверь в избу, куда вслед за ним вошли голова и Пётр Матвеевич.　

О горькой нужде в быту Кулька можно было заключить уже по обстановке в избе. Около покосившихся, но всё-таки чисто выбеленных стен стояли лавки, сходившиеся у стола в переднем углу. У печки висела люлька, в которой стонал обёрнутый в какие-то лохмотья больной ребёнок. У узенького оконца, с натянутым вместо стекла бычачьим пузырём, едва пропускавшим дневной свет, сидела с прялкой в руках подросток-девочка, в одной грубой пестрядинной рубахе, прикрывавшей её тощее тело. Сидя у люльки, жена Кулька, пожилая женщина с болезненно истомлённым лицом, укачивала на руках другого больного ребёнка, то прижимая его к груди, то поднимая на воздух, чтобы унять его плач и удушливый кашель. И мука, нестерпимая мука выражалась в эти минуты на её лице. И грустная картина эта, и удушливый, спёртый воздух, и царивший в избе мрак охватили бы человека, незнакомого с жизнью нашего крестьянина, томительным чувством. Но не того закала были вошедшие.　

При входе головы и Петра Матвеевича девушка испуганно встала, с недоумением глядя на них. Холодный воздух, охвативший люльку, возбудил в ребёнке, лежавшем в ней, кашель, кончившийся глухим, сиплым криком. Успокоившийся на руках матери ребёнок, разбуженный её торопливым движением, также разразился плачем.　

— О-ох, Господи! — произнесла бедная женщина, прислонясь к печи и снова укачивая его.　

— Ганька! — крикнул Кулёк девушке, стоявшей с прялкою в руках, — возьми робят-то да снеси их к Вялому в избу! — Чем же угощать-то тебя, Роман Васильич, что не обошёл честью, заглянул и в мою клеть? — спросил он, когда девушка, закутав плачущих детей в изорванный полушубок, унесла их и в избе воцарилась тишина.　

— Обиду вот на тебя Пётр Матвеич принёс, братец ты мой! — ответил он, присев на лавку.　

— Что за шесть гривен пуд рыбы не отдаю, а-а-а? Ёмок он на энти обиды-то!.. Так ты это судить нас пришёл, а?　

— А-ах, братец, и всё то ись вы!.. Ты ведь брал деньги-то?　

— В отпор не иду — брал.　

— И отдай… по заповеди… путём отдай!　

— И отдаю. Пушшай берёт рыбу. Вот он тут сидит, я при нём и говорить буду. Он вот обиду несёт, а что сам обижает, про эфто молчит!.. Я брал… Брал, и расписку выдал вместе с Вялым, под рыбу брал, рыбой и отдаю. Так зачем он грабить-то хочет, а? Вот он тут сидит… глаз на глаз… ты и спроси его, нешто по нынешним-то ценам за шесть гривен пуд-то осетрины взять не грабёж, а?..　

— Экие-то слова мо-отри в препорцию, друг! — внушительно заметил ему Пётр Матвеевич, — а то за поношенье чести!..　

— Нешто у тебя есть честь-то? — презрительно усмехнувшись, спросил его Кулёк.　

— Смо-о-отри, говорю, о-ой!..　

— Не пужай! Смотреть-то не на что! — раздражительно ответил он. — Ты о чести своей молчал бы! Честь-то твоя — что у худой бабы подол — обшмыгана!..　

— И в самом деле, ты, Кулёк, поприглядней на слова-то будь! — строго заметил ему и Роман Васильевич. — Слово-то слову не инако: вылетит — не поймаешь!　

— Моё-то слово горе говорит, Роман Васильевич. Ты гляди, ртов сколь… пить, есть хотят, а работник-то на семью один я. Ты подушну-то спрашивашь, вздоху не даёшь… есть чего отдать аль нет, а разорвись да выдай! Пушшай уж казна берёт, ну-у, божье попущенье! За что ж исшо купцы-то наезжают грабить нас, а?.. А коли ты честный, говоришь, — обратился он к Петру Матвеевичу, — ты по чести и бери… не зори… не отнимай у нищего-то последнего куска изо рта! Ведь ты сы-ыт, избытошно Богом-то взыскан, а я нищ, ни-и-ищ! — И в голосе Кулька зазвучали слёзы.　

— И болт… привяжи вместо языка-то, устанет в разговорах-то энтих! — сухо произнёс Пётр Матвеич, глядя куда-то в сторону. — Ты, голова, сказки пришёл слушать аль за делом? — с иронией спросил он.　

Роман Васильевич вместо ответа глубоко вздохнул. Видно было, что в душе его происходила борьба.　

— Ну-у, он те и прикинет две-то, три гривны от щедрыни! — внезапно утешил он Кулька.　

— С каких это резонов ты взял? — угрюмо насупившись, спросил его Пётр Матвеевич.　

— На нужу-то его, что Богу бы свеча, кум, бедное и его дело-то! — с грустью в голосе заступился он.　

— Из чужих-то карманов ты бы гривен-то на свечи Богу не высовывал, а свой широк: распахни, ставь, запрета нет!　

Роман Васильевич почесал в затылке.　

— А я вот спрашиваю, почём ты со сказки-то платишь? — снова спросил он.　

— Нужа мужичье-то дело, друг, а-а-ах, нужа великая, — произнёс, не отвечая на вопрос его, Роман Васильевич.　

— А мы сложа руки хлеб-то едим, а?　

— Известно, купцу одна работа: деньги считай да брюхо расти! — язвительно вмешался Кулёк.　

— А-а… и ты б, коли завид берёт на купеческое трудолюбие, нажил бы капитал и занялся бы этим делом, аль невмоготу? Ты вот лучше, чем энти присказки-то на уши мотать, без греха бы рассчитался со мной!　

— Похвалился сам взять — и бери! — ответил ему Кулёк.　

— Своих-то рук, стало быть, нет у тебя на отдачу-то, а на то выросли, чтоб только в заём брать.　

— И свои есть, да не поднимутся у робят-то малых кус урвать… их энтот кус-то… и-их.　

— Деньги-то, помнится, ты на себя брал — не на робят.