Избранное - Николай Иванович Наумов

чём говорят более зажиточные, и потом поднять вверх правую руку, утверждая этим принятым в быту их жестом то мнение, которое установит меньшинство их. В этой бедной, забитой жизни капитал играет ещё большую роль, чем где-либо, подавляя всякую правдивую мысль, если она родилась в уме бедняка, одетого в оборванный полушубок и такие же бродни.　

Несвязно, запинаясь на каждом слове, произнёс вступительную речь Роман Васильевич, объясняя собравшемуся обществу незаконность составленной ими таксы. Все внимательно слушали его, теснясь за решёткой, отделявшей волостное присутствие от остального пространства, предназначенного для сходок. Внимательно слушал его и Борис Фёдорович, стоя, по обыкновению, с подвязанной щекой у стола, покрытого чёрным сукном и заваленного бумагами и пакетами. Никто в толпе во время его речи не шелохнулся, и каждое слово его отчётливо доносилось до ушей стоявших даже у порога. Скрестив на груди руки, слушал его и Иван Николаевич, выдвинувшийся вперёд всех при начале её.　

— Ты о чём это говорил-то, не во гнев тебе спрошу я?.. — произнёс он, когда Роман Васильевич замолчал и отирал полою нового суконного зипуна вспотевший лоб и ладони у рук. — Я, признаться, слушал, да что-то в толк не взял!　

— Народ-то вот не надоть мутить, Иван Николаич! — с сердцем ответил он. — Вот я к чему!　

— Так тебе бы так и сказать, короче бы дело! А кто ж их мутит?　

— На миру-то про тебя говорят!　

— По-твоему выходит, у всего-то крещёного мира и разуму своего нет, а? — с иронией спросил он.　

— Мир-то наш, Иван Николаич, что скворя[10], всё боле с чужого голоса поёт. Уж не тебе бы и пытать об этом, ты сам пытанный! Ты вот и теперь первый заговорил, а все молчат, стало быть, оно и касающе тебя!.. Ты, Иван Николаич, к слову сказать, помутил мирским-то разумом, да и в сторону, а мы в ответе!　

— В чём же ответ-то твой будет, ну-ко?　

— В попущении бунта!　

— Бунта-а-а! — с удивлением произнёс он.　

— В такции вашей да в казённом ушшербе.　

— Гора-то какая выросла, и глазом не окинешь, а? Заварили же мы, братцы, кашу волостным на расхлёбу, — с иронией обратился он к обществу, всё время молча слушавшему их. — При каком же тут деле казна-то? — снова спросил он.　

— Ушшербнет.　

— Отчего бы это казне-то ушшербнуть, ответь-ко? Кажись, сама деньги-то делает.　

— Иван Николаич, ты взялся говорить, так словами-то не играй, здесь волость, сход! — серьёзно заметил ему писарь. — Здесь слово-то говори с оглядкой.　

— А тебе бы, Борис Фёдорыч, на мой ум, подвязать язык надоть, а не ланиту. Ты меня-то не учи! Я сам порядок-то знаю! Ты не боле как наёмник наш, твоё вот дело писать, что голова тебе прикажет да общество. А своё-то слово в мирскую речь бросать не доводится. Аль язык-то тебе Пётр Матвеич наточил, а? Ну-тко, скажи нам, кому это он в волость, по задворьям-то хоронясь, узел вчера нёс, что доброй бабе и на коромысло не зацепить, а?　

Борис Фёдорович покраснел и, отвернувшись в сторону, закашлялся и поправил повязку.　

— А-а-а! Видишь, сладкие ж гостинцы-то, и перхоть взяла, — с юмором заметил Иван Николаевич.　

В толпе послышался смех.　

— Доехал… то ись… и мужик же… а-ах ты, братец! — раздались в ней одобрительные отзывы.　

— Иван Николаич, ты уж был в науке? — вступился Роман Васильевич, покачивая головой.　

— Был, Роман Васильич, был… осветился! — тем же тоном ответил он.　

— Что птица, за решётчатыми окнами сидел?　

— Сидел, Роман Васильич, сидел, да там и правду-то щебетать научился! А корить-то этим при обществе нечего, не за воровство сидел, а за правое дело, что свеча пред Богом… По-омни, все мы под Богом… от тюрьмы да от сумы…　

— Не корю я тебя, дру-у-уг, — прервал он, — а грех бы, говорю, других-то совать в энти палаты…　

— Кого ж я сую-то, а?　

— И общественников, и нас…　

— О-о-о! А я уж испужался, думал, не Бориса ли Фёдорыча; так он, Роман Васильич, и без чужой помощи, своим умом до энтих-то палат доживёт. Гостинцы-то на еду скусны, да отрыжка-то с них о-о-ой… худая живёт! А ест, ест, да и придёт час отрыгнуть! А ты бы, Роман Васильич, послушал моего старого ума, лучше б было, коли за общество стоял. С нами тебе жить-то доведётся, о-ой, с нами! Скажи-ко ты мне, чем я под иго-то подвожу, а?　

— Не ты ль на такцию общество-то подбил, а?　

— Я! я! Так энто и есть иго-то… бунт-то?　

— Бунт!　

— Если я, к примеру, слепому дорогу покажу — и бунтовщик, а? Да где же про это писано?　

— В законе!　

— Неуж в законе не велено, чтоб мужик по своей цене своё кровное добро продавал, а?　

— По своей-то цене? — повторил Роман Васильевич и, задумавшись, почесал в затылке. — Не велено! — утвердительно наконец ответил он. — Не велено! — снова повторил он тем же тоном. — Положенье такое: такциям запрет, а кольми того говорит, скопом!　

— Ско-опом! энто что ж за слово?　

— Слово… самое… в законе прописанное… законное слово! — пояснил он.　

— А-а! Так по закону-то так надоть, значит: если рыба мне стоит два с полтиной пуд, то я должен отдать ему по его цене, а не по моей!　

— Не то ты говоришь, Иван Николаич, — прервал писарь, всё время молчавший после происшедшей с ним сцены. — Поймите, — обратился он к обществу, избегая проницательного взгляда Ивана Николаевича, — закон не воспрещает продавать своё добро по какой хошь цене, а воспрещает токмо такции… самовольные стачки скопом, к примеру будучи сказать, как вы установили обчеством, если от них предвидится казне ушшерб. Во-от что закон-то гласит, поняли ль?　

— Ты растолкуй, какой казне-то ушшерб от наших цен? — спросил его Иван Николаевич.　

— И как ты это в толк не возьмёшь спросить: «Собрали ль мы подать-то?» — укоризненно качая головой, вмешался Роман Васильевич,　

— Не моё дело казённый сундук считать. Ты голова, ты и блюди!　

— Ты бы спросил, много ль мы собрали-то её. Мы и первой-то половины не очистили, а второй-то и