Избранное - Николай Иванович Наумов

— Э-э… семи бабам подолами не выгрести! — прервал его голос из задних рядов.　

— А-а-ах-ха-ха-ха-а! — загомонила толпа. — И, ей-Богу, верно… Семи бабам… ну и сло-о-во!　

— Верно… а-а-ах как верно. Ты, Иван Николаич, с фортуной мужик, — усиленно возвысив голос, крикнул ему тщедушный старик, барахтаясь в толпе. — И голова мужик!　

— Мужик, да ума-то…　

— Ума ло-о-хань!　

— И за мир он, братцы, стоит, и ей-Богу.　

— Сосёнка!.. Взыщи его, Господи!　

— А-а-ах, Иван Николаевич, как ты нас объехал, ну-у-у, подъел, не прячь купца. Пошли те Господи фортуны, послушали тебя на свою шею, — чуть не в голос укоряла его расходившаяся толпа.　

— Да дай тебе Господи, Роман Васильевич, веку, и тебе, Борис Фёдорович, — то ись пошли вам Господи за науку вашу — за мирское раденье. И продадим мы рыбу с вашего слова по благословению!　

И слился этот говор в общий гул, в котором терялась всякая нить хотя какой-нибудь мысли. Иногда ещё ухо могло уловить резко произносившиеся отдельные слова: «харчи», «убытки», «пошли, Господи», «копыто» и т. п.　

Роман Васильевич зарделся ярким румянцем от сыпавшихся на него похвал и благословений, и в самодовольном смущении растерялся, не зная, куда смотреть, что говорить. Но Иван Николаевич заметно побледнел. Среди посыпавшихся градом укоров он не проронил в своё оправдание ни одного слова, и только с грустною задумчивостью смотрел на волнующуюся толпу.　

— И правду ты, Роман Васильевич, сказал, — произнёс наконец он, качая головой, — пра-авду, общество наше — что скворя! Прости, что пообидел тебя, хотел с дураками пиво варить, да сколь не вали в него хмелю, оно всё солодит, а в солоделом и проку нет!　

И, повернувшись, он медленно стал пробираться в толпе к дверям и вышел незамеченным в разгаре бушевавших толков.　

— Пошто же вы это не выдержали, в отпор-то пошли, а? — спросил Пётр Матвеевич пришедших к нему в тот же день крестьян с предложением купить у них рыбу. — А я-то было порадовался за вас: пушшай, думал, поторгуют, поправятся, своим умом поживут!　

— Пожили своим-то умом, будет, на-агрелись! — ответил ему Парфён Митрич, тот самый седой старик, у которого ещё по осени лошадь попала копытом в колесо.　

— Скоро же надоело вам, нечего сказать, — с иронией заметил ему Пётр Матвеевич.　

— Умом-то жить — надоть, чтоб в кармане было, а карман пуст — так не поживё-ёшь! Брюхо-то заставит по чужой пикуле плясать.　

— Нешто вы голодны, на брюхо-то жалитесь, а? — спросил он.　

— Сыты бы были, не шли бы к тебе с поклоном! Плакать-то да кланяться, Пётр Матвеевич, никому не сладко, слёзы гонят; — говорил Парфён Митревич, стоя впереди всех.　

— Рыба первеющая по губернии, а всё мало, всё голодны, всё плачетесь, наро-од же вы!　

— Жирна рыбка-то, не по нашему рту!　

— Приелась? Ну, оно точно, осетрина-то отбивает! — с иронией ответил он, барабаня пальцами по столу.　

— И не пробовали!　

— А-а!.. так вы испробуйте, и поглянется. Чем без пути на голод-то жалиться. Вон Иван Николаев, и видать, мужик с умо-ом. «Я, говорит, сам съем», и, гляди, в тело войдёт! И вам бы, по-моему…　

— А-а чтоб ему пусто! — пронеслось вместо ответа в толпе. — Ты и не поминай нам об нём, осерчаем!　

— За что б это?　

— Подъел он нас, а-а-ах! — всплеснув руками, ответил ему Парфён Митрич. — Не причь татя!　

— Иван-то Николаев? — с притворным удивлением спросил Пётр Матвеевич. — Да чем же, мужик-то он ровно обстоятельный, а?　

— Неуж ты не слыхал?　

— Впервой! — не изменяя себе, ответил Пётр Матвеевич.　

— Чудно, как это ты не слыхал? — с недоверием спросил Парфён Митрич, пристально посмотрев на него. — Наговорил-то он нам много, да без пути, — начал он, — не продавай, говорит, своей рыбы нипочём Петру Матвееву, установь свою цену, а на его улещения души не клади. Придёт, говорит, сам придёт и склонит выю!　

— Я-то это? — прервал его Пётр Матвеевич.　

— Ты… ты нам-то будто, мужикам!　

— Гляди ж!.. Хе!.. А вы и послушали?　

— Послушали! Опричь нас ему рыбы-то, говорит, негде взять, — продолжал он, — и придёт, придёт, говорит, и поклонится. И куцы это девался у нас на ту пору ум-то, а-а-ах ты, братец мой, а? Не диво ли? Ну, и не продавали, стояли на своём. И торговали её у нас — упорствовали, и достояли, друг мой, что у иного таперь вместо прибыли-то слёзы! Вот он чего поделал с нами, провалиться бы ему!　

— И не слыхивал! — прервал его Пётр Матвеевич. — Оно точно, я знал, что вы цены-то подняли и стоите на них, да полагал, что вы сами энто в задор вошли, а чтобы Иван Николаев вас подбил, до меня и слуху не доходило! Так вы всё это время и ждали моих поклонов, а?　

— И ждали!　

— Не-е-е знал, други, а то зашёл бы, поклонился бы, и ей-Богу. Что ж, шея б не сломалась, — с иронией произнёс он. — Экое горе-то, а?　

— Дождались бы не того исшо на свою голову, — снова прервал его Парфён Митрич, — да пошли Бог веку голове да писарю, в разум-то ввели, а то бы, голубь, сел нам Иван-то Николаевич на шею, о-о, сел бы! Твердит одно: беспременно купит, и пять рублёв, говорит, положь — и за пять купит.　

— А что, други, вправду-то сказать, он, пожалуй, и верно говорил вам, — начал Пётр Матвеевич после непродолжительного раздумья. — Где бы мне, в самом-то деле, купить её, а? Если бы, как в ланские годы, рыба-то мне понадобилась?.. Ведь негде! Я вам и говорю-то это теперя на тот случай, что меня уж это дело не касающе. Мне не покупать её, рыбы-то, я и торговать более не хочу ей, и заехал-то будто счёты свести!　

Крестьяне, в свою очередь, с недоумением выслушали его, не понимая цели, к которой клонились его слова.　

— Не в руку она мне что-то пошла, и-и Бог с ней! Бумажным товаром позаймусь, — продолжал между тем Пётр Матвеевич, с раздумьем барабаня пальцами по столу. — А вам бы, на