Избранное - Николай Иванович Наумов

— Ушшерб!　

— А собрать-то её когда же, а?　

— Поторгует мир на Юровой, справится и очистит грехи… Подожди! Не вдруг!..　

— То-то не поторгует!.. В ланские-то годы, помнишь, торговцы до ярманки грузили возы рыбой да отправляли. Мы до ярманки-то, бывало, сборные книги очищали, а ноне кто продал её, рыбу-то, окромя наезжих крестьян, а? Принёс ли из наших-то юрьевцев кто в подать-то хоша копейку, а? А ведь уж завтра ярманка… К вечеру, гляди, уж торговцы-то в обратный путь соберутся. Вы такцию-то установили, а не спросили　того, кто купит по ней. В самые что ни есть неуловные года хрушкая-то рыба свыше девяти гривен да рубля с пятаком не поднималась, а вы два с полтиной заломили, а? И думашь, купят…　

— Купят! — спокойно и твёрдо ответил ему Иван Николаевич.　

— А кто купит-то… Смотри, ведь уж наезжие-то крестьяне всю рыбу продали, купцы-то уж наторговались! Так кто ж купит её у наших-то?　

— Гуртовщик, тот же Пётр Матвеич; а для ча он, по-твоему, когды уж все мелошники-то скупили её у наезжих, наторговались досыта, а он не скупал… И дононе всё сидит да ждёт, а?　

— Ну, а не купит, закапризится, поставит на своём, а? Тогды кому её продашь, а? Да он, слых есть, и торговать-то ей боле не хочет!　

— Купит небось… — ответил Иван Николаевич, не изменяя тона, — ку-пи-и-ит! Теперя-то он с непривычки ломается, говорит, что торговать ей не хочет, мужичьих поклонов ждёт, а увидит, что не поддаёмся, и купит, и пять рублей положь за пуд — и за пять купит! Неуж ты думашь, он на ярманку ехал на грош продать, а на два в долг отпустить, а? Не-ет, ему рыба надоть, рыба-a!.. За рыбой он едет, а ярманки-то хоша бы и век для него не бывало. Где возьмёт её теперя, опричь нас, а? С обских промыслов, что ль? Не-ет, там купцы-то тысячники плавают, почишше его, да коли он и купил какие крохи, то уж израсходовал в пост-то, тут масленая над головой, да сызнова пост, расход на рыбу-то, успевай повёртываться, а ему не поторговать — и хлеба не видать, тоже есть хочет, а где, говорю, он возьмёт-то её теперя, опричь нас, а? Ну-ко? Торговать ей не хочет боле… хе… слушай ты его, он и не то исшо скажет! Коли б он ей торговать не хотел, не надоть была ему рыба, так для чего бы он это меня-то к себе призывал да ульщал всякими дарами, чтобы я цену сбил, а не с его ли голоса и ты говоришь о бунте да казённом ушшербе, а-а-а? А это ты как полагаешь, не казённый ушшерб, что мы с дурности своей в ланские-то годы что ни есть хрушкую-то рыбу по семи да по восьми гривен пуд отдавали ему, а он торговал ей по три с полтиной да по четыре с гривнами пуд, а? Ну-ко, сколь лихвы-то, тряхни-ко ерихметикой-то? Казённый-то ушшерб теперя, на мой ум, будет, коли мы ему по старым-то ценам отдадим, да-а! Разведи-ко умом-то, ведь мы казённые люди-то. Казне-то избытошнее, коли мужики-то в прохладе живут, не жуют хлеба, слезой поливаючи. Вот как мы энтой-то цены попридержимся, так гляди-ко, чего будет?.. Бедность не будет голодать, казённая недоимка не станет расти на ней, как грибы от дождя, тысячами! И тебе-то без горя, ты не будешь её за казённу-то подать в заработки отправлять, вконец-то зорить её. Бедность-то выправится да сама уплатит её без слёз! А коли мы поддадимся-то ему — и ушшерб казне, не соберёшь её, подати-то, и будет богатому-то разор, а бедности-то одни уж слёзы… только ему нажива! На-а-жива ему, Роман Васильич, на наши-то труды! На неё-то он и брюхо растит. Возьмё-ё-ёт… и последнее возьмёт, как у Кулька да у Вялого, и спасиба не скажет. Вот ты за что Кулька-то да Вялого в разоренье-то отдал, а? А голова-a! Нам бы должен защиту дать, а ты вон какой распорядок-то сделал. Гре-е-х тебе, Роман Васильич, гре-е-х!　

Роман Васильевич покраснел и, с смущением разведя руками, хлопнул ими по бёдрам.　

— А-а-ах! — произнёс он, качая головой, — не друг ты мне, не друг, Иван Николаич.　

— Не та дружья рука, Роман Васильич, что только гладит, а та, что и бьёт подчас — на миру-то говорят! — ответил он. — А рыбу-то он всё-таки купит у нас без ушшерба казне, не сумняйся! — заключил он.　

Из толпы во всё время речи его не возвысился ни один голос, изредка только среди невозмутимой тишины проносился лёгкий шёпот или вздох, и затем снова всё замирало. Роман Васильевич задумался, и наконец, покачав головой, с тревогой в голосе произнёс:　

— А как не купит, заломается… Тогды-то как?　

— А нешто в город-то самим везти пути заказаны, а?　

— Это за триста-то вёрст… харчиться да убыточиться! — раздался вдруг голос. — Да исшо кому её продашь там? Тому же Петру Матвееву.　

И Роман Васильевич, и Иван Николаевич оглянулись в ту сторону, откуда послышался возвысившийся голос, пробежавший в толпе электрической искрой. Толпа вышла из пассивного состояния, точно разбуженная им, и заколыхалась.　

— Спросил бы, на чём исшо другой повезёт-то, — заговорил седой приземистый старик. — У меня вон одна лошадь, да и та исшо по осени копытом в колесо угодила да всё сорвала. И вези-зи-и.　

— Сытым-то, Парфён Митрич, и в город путь!　

— И-и… Тощему-то брюху только всякая дорога длинна.　

— Ты дело говорил, Роман Васильевич, — среди общего беспорядочного говора крикнул высокий сутуловатый крестьянин в оленьей дохе, постепенно проталкиваясь из толпы к решётке. — Завтра ярманка, а спроси, есть ли у кого из крешшоного мира грош за душой… а ведь мы и живём только от ярманки, у нас один раз в год урожай-то на деньги. Гляди-ко, иные-то до нитки обносились, у другой обутки без　подошв, а на что их купить-то. А хоша б подушную таперя… Да что толковать! — заключил он, махнув рукой, — непутную кашу заварили… А в город-то везти — ну-ко, испробуй с пустым-то карманом триста вёрст отмерить, за один корм лошадям душу заложишь… да у кого исшо кони-то есть. А там-то жди, когды её по фунтам-то продашь! А гуртом-то кому? Тому же Петру Матвееву, а уж коли он здесь