Избранное - Николай Иванович Наумов

— Ну что ж, пришёл я кланяться-то вам, а? — спросил он, отирая с глаз слёзы, набежавшие от нервного хохота.　

— Мужичью-то работу кланяться никто на свою спину не возьмёт, Пётр Матвеевич, — тоскливо ответил ему Ермил Васильевич.　

— А-а, таперя и смирения накинули, на другой голос запели, да ведь вы же даве говорили, что поклонов моих ждали, а? Что ж, кто кому выю-то склонить пришёл, а-а? И мужики вы, мужики! — с расстановкой начал он, презрительно качая головой. — С чего вы энто ум-то показывать вздумали, а? Да нешто мужичье это дело — умом-то жить? И почишше-то вас кто, так голова от энтакой фантазии преет, а то мужики, а?.. Чьё дело в назьме рыться, робить без устани, чтобы кормить преизвышенных фортуной? Умом захотели жить, а-а-ах, ха-ха-ха-а! И перед кем же вы вздумали ум-то показывать, ломаться-то, а? Ты вот нищ, ни-ищ, чем ты и выглядишь, так истёртого гроша никто не даст, а я-то кто, а-а?.. Тыщщник… Пойми слово-то: ты-ыщщник! На твоей голове волос столько нет, сколь у меня капиталу, да пошёл бы я кланяться вам, а-а-ах, ха-ха-ха-а! О-о-ох, тошнёхонько! — проговорил он, схватившись за левый бок. — Ну, что ж вы таперя с рыбой-то вашей будете делать, а? — начал он, отдохнув от схватывавших его колик. — Самим есть — брюхо, говоришь, непривышно, неравно, тело нагуляешь, а волостные лозьём сдерут… за подать. Продать некому, ну и что ж ты, а-а? Должон её обратно в воду кинуть?　

И, подбоченившись, Пётр Матвеевич впился в них нахально-насмешливым взглядом.　

— Гре-ех бы тебе над бедностью-то нашей глумить, Пётр Матвеевич! — со вздохом, покачав головой, ответил ему Ермил Васильевич.　

— Над бедностью-то и глуми. Богатый-то завсе сам себе господин, его никто не тронет! Ты вот наживи-ко капиталу, так и тебе всякий за твой ум честь отдаст, и ты будешь вразумлять… Поколь кто беден, так его вводи в чувство-то, в покорность-то, в покорность-то в эту!　

— Покорились уж, плачем! Чем ругать-то, ты б слёзы-то наши утё-ёр! — ответил ему Парфён Митрич, в голосе которого действительно слышались слёзы.　

— Плакущим-то всем не утрёшь — много их на белом свете слоняется!　

— Ну, горше-то мужика…　

— И энто слыхивали! — прервал его Пётр Матвеич. — А ты поновей чего ни на есть скажи, куда вот ты, к примеру, с рыбой-то?　

— К тебе одно пристанище!　

— А-а… стал быть, спесь-то повылезла, вспомнили, как и у Петра Матвеева дверь отворяется, а раньше-то вы и плевать на неё не хотели: что ж я теперь должен с вами-то сделать, а?　

— Облагодетельствуй!　

— По Писанию, стало быть, добром за зло, а?.. Кланяйся вот в ноги, и облагодетельствую. Мне вот и не надоть вашу-то рыбу, а снизойду и куплю!　

— А-а-а-ах, братец, снизойди… Сделл-милость!　

— Я нешто с тобой из одной утробы-то? — строго спросил он обмолвившегося Парфёна Митрича.　

— К слову, не погневись!　

— Ты оглядывай своё-то слово. Я с тобой вот, то ись, и на одну-то половицу не стану! Ты кто есть?　

— Хрестьянин!　

— А я купец, гильдию ношу… почёт… так могу ль я с тобой равняться-то? Я вот и разговариваю единственно по доброте!　

— Пошли тебе Господи!　

— Погляжу, как вы укротились духом. Кланяйтесь-ко!　

И он горделиво посмотрел на них, вытянув вперёд ноги.　

— Поклонимся, братцы, что ж? — обратился Ермил Васильевич к остальным стоявшим за ним крестьянам. — Снисходит к нашей-то нужде, пошли ему Господи.　

Все молча замялись с ноги на ногу, кое-кто почесал в затылке, а у иного непроизвольно вырывался тяжёлый вздох.　

— А ты как рыбку-то у нас, по какой цене возьмёшь? — неожиданно спросил его Парфён Митрич.　

— Ты допрежь себе снисхожденье-то вымоли, а не об энтом разговаривай: твоей-то рыбы мне и не надоть, я исшо об энтом подумаю, купить аль нет, слыхал ли?　

— Ты уж сделл-милость, не обидь.　

— Энто уж моё дело, подумаю!　

— Будь по-божьи друг. Я и спросил-то боле, чтоб, значит, за один поклон обстоять!　

— А-а, дважды-то не хошь?　

— Прикажешь — и дважды поклонишься, ничего не поделаешь. И низко тебе это кланяться-то?　

— По щиколку![11]

— Поклонишься и по щиколку, ничего не поделаешь, — как бы про себя с раздумьем произнёс Парфён Митрич. — А-ах, Иван Николаич, уготовил иго, а всё бы о цене-то, друг! — промолвил он. — Ну да уж поклонимся, братцы, поклонимся! — произнёс он, обратившись к толпе так же, как и Ермил.　

Ни один земной владыка так горделиво не принял бы отдаваемых ему почестей, как принял их Пётр Матвеевич от унижающихся бедняков.　

— Поняли ль теперь мою-то науку, а? — строго спросил их Пётр Матвеевич после окончания поклонов.　

Все замялись и молча робко посматривали друг на друга.　

— Как же я теперь должен торговаться-то с вами, ведь вы таперя во-о где сидите у меня все! — произнёс он, показав им сжатый кулак. — Захочу я — и сыты будете, не захочу — и будете помнить, каково с Петром Матвеичем шутки шутить! Три гривны с пуда на свал, а-а? — И, весь избоченившись, он прищурил глаза и, медленно отбивая такт ногой, смотрел, какое впечатление произвела на них речь его.　

— Не пужай хошь для Бога-то! — ответил ему Парфён Митрич, заискивающим взглядом смотря на него.　

— А не пужаю если, и отдашь?　

— Отдашь, а-ах, и разоришься, да отдашь! — согласился он.　

— Почувствовали таперя, что я такое?　

— Пожалуй, что почувствовали, а-ах, чтоб ему… эфтому Ивану Николаеву. Ну-у, будем помнить, почувствовали! — снова повторил он.　

— И помни, я вот и разорить тебя могу, а не зорю… душа есть… я вот тебе полтину даю, снисхождение ли?

— Снисхождение, дай тебе Господи, а всё бы, души-то во спасенье, семь гривенок положить бы надоть, а?　

— Рубь не хошь ли?　

— Не дашь ведь рубля-то, так только язык точишь, а помолились бы а-ах как! И денно бы и нощно на молитве!　

— Ну, молитвы-то энти до другого разу запаси, а ноне и за полтину благодарствуй.　

— И за семь бы гривен помолились, и ей-богу. Мало полтины-то, сизый.