Избранное - Николай Иванович Наумов

— Со старенького-то и взять надо дороже! Старому человеку на что деньги; молодому, ну-у, будто девки блазнят, можно спуск дать, а тебе нешто в гроб нести! Ну, да бери уж за семь гривен, что тебя обидеть… И без того Бог убил!　

— О-ох, убил! Верно! А всё гривенку сбрось за Божью-то обиду, а?　

— Гривенку-то эту чья рука пообидела, та и пошлёт!　

— Не пошлёт!　

— Угневил, значит, свечу!　

— На свечу-то и выторговываю, снизойди.　

— На свечу ли, мотри, старый? Норовишь-то одному Богу, а не поставь другому, туда вон, под ельник, а? — спросил он. — Ну, да бери уж за шесть, что с тебя!　

Старик, кряхтя, достал ситцевый кисет, истрёпанный временем, как и сам он, и, вынув из него пригоршню медных денег, долго пересчитывал их, внимательно осматривая подслеповатыми глазами каждую монету к свету.　

— Все! — произнёс наконец он, кладя их на прилавок. — Надоть бы вот исшо пятачок с тебя уторговать… ну… будто на слово боек, владай им! — И, махнув рукой, он отошёл, бережно укладывая кисет за пазуху.　

Крестьянин, торговавший самовар, всё время стоял за углом балагана, пережидая ухода старика, и едва тот отвернулся от прилавка, он снова подошёл и облокотился на него.　

— Более гривенки уступочки с самовара-то не будет, а? — мягким, заискивающим голосом спросил он. — Я бы за восемь-то рублёв не постоял!　

— И я не постою, коли деньги покажешь! — отвечал ему Мирон Игнатьевич.　

— Рази первей разговору деньги-то кажут, а?　

— Не инако… потому с покойной совестью будем язык трепать,　

— Покажу, не сумняйся!　

— Ну… ну… покажи.　

— Заведенья-то вот нет, чтобы наперво, значит, казать-то их. Може, мы и ценой не выговорим!　

— Не отниму, твоё при тебе будет! Сойдёмся — ладно, не сойдёмся — прощенья просим, напредки порога не обивай!　

— Нехорошо энто, купец, неуж я бы, к примеру, без денег пошёл, а?　

— Секунд показать-то, долго ль?　

— Обида!　

— Никакой, похвала скорей, исшо мужик и на шапке заплаты, и полушубок дыра на дыре; а денежный, энто по-хвала-а-а!　

— Непорядок! — тем же обидчивым тоном ответил он, отодвигаясь от прилавка и избегая глазами насмешливого взгляда, каким провожал его Мирон Игнатьевич.　

Пока Мирон Игнатьевич хозяйничал в балагане, на широком дворе занимаемой Петром Матвеевичем квартиры подряжённые для доставки рыбы возчики из ближних к Тобольску деревень складывали и упаковывали её под наблюдением Семёна в розвальни и пошевни. Более десяти возов были готовы к отправке. И сам Пётр Матвеевич, одетый по-дорожному, хлопотал на дворе с Авдеем около повозки, приготовляясь к дальнейшему объезду деревень по Иртышу и Оби. В то время как Авдей запрягал лошадей, он укладывал в повозку дорожные вещи, упаковывая их в сено.　

В это время во двор вошли Кулёк и Вялый.　

— Зачем бы пожаловали?.. — насмешливо спросил он, увидя их.　

— К твоей милости! — ответил Кулёк, стоя перед ним без шапки. В наружности Кулька заметно было, что он похудел и как будто съёжился.　

— Что ж бы это от моей милости требовалось?　

— Снабди нас деньжонками, снизойди: у всех людей праздник, только у нас будни, будь ты по-душевному! Ты ж разорил-то нас, гляди, у всех взял рыбу-то по семи гривен, за что ж нас-то по шести рассчитал? Ведь рыба-то у всех одна, из одной реки-то!　

— Ты старый-то долг весь мне отдал? — спросил его Пётр Матвеич.　

— По твоему-то счёту исшо в недоимке!　

— А по вашему-то как, а?　

— По нашему-то весь бы!　

— Так ты наперво донеси мне по моему счёту, а потом уж я погляжу, как вам додать по вашему!.. — сухо ответил он.　

— Ро-одной, сделл… ты милость!　

— С которого боку я те родной-то, а? Ро-одной, а-ах-ха-а! Ты помнишь ли, как ругался-то надо мной, а? Аль это по родству-то? Зачем же таперя к человеку, у которого, по-твоему, честь хуже бабьего подола, кланяться-то пришёл, а?　

Вместо ответа Кулёк только понурил голову.　

— Отведал, каково-то, а? Теперь умоли-ко.　

— Тебе ничаво, что мы плачем-то, не молитва.　

— Поёшь ли ты, плачешь ли, мне это всё единственно… тьфу! — произнёс он, сплюнув на сторону. — Сёмка! — крикнул он, — неси-ко, подь, подушку да погребец!　

Семён быстро побежал в горницу.　

— От кого ж мы плачем-то, от тебя же! — угрюмо ответил ему Кулёк.　

— Эвтакого тирана я б за версту обошёл, а ты ко мне же идёшь, а?　

— И обошёл бы, коли б не нужа.　

— А-а… нужа-то только гонит… ну, так поголодай, испробуй, а я те не кормилец!　

В эту минуту мимо растворённых ворот неожиданно прошёл Иван Николаевич. Увидя на дворе Петра Матвеевича и Кулька, стоявшего перед ним без шапки, он остановился.　

— Ноне и вдосталь заспесивился, ну-у, и шапки не гнёшь? — насмешливо крикнул ему Пётр Матвеевич, загребая в сено, в изголовье повозки, принесённый Семёном погребец.　

— Не видать никого именитых-то! — ответил он, входя во двор, — а то снял бы!　

— А помнится, и мне снимал, а?　

— За чесь чесью всегды расплачиваются!　

— Стало быть, я должен почин-то сделать, снять-то её, а?　

— А для ча и не снять бы? Не свыше нашего брата; что в лисьей-то шубе — так ведь энто, Пётр Матвеич, дело-то переходчивое: сегодня в шубе, а завтра в той же дерюге — не узнано!　

— А ты, ровно, Иван Николаич, покруглей выглядишь: и ей-богу, чать, рыбку почал? — с насмешкой спросил Пётр Матвеевич, не обратив внимания на замечание своего противника.　

— Пробую.　

— И-и скусная, а?　

— Отменная: ты б и язык сглонул!　

— Ну, давай, давай Бог! Проглони-ко лучше свой по спопутью — востё-ёр больно!　

— Пригодится ко времю: пошто глотать!.. я и прикусывать-то его исшо не учился! — совершенно спокойно ответил Иван Николаевич.　

— А что, к слову спрошу, по чьим ценам я ноне рыбку-то купил — слыхал, поди? — спросил Пётр Матвеевич, насмешливо посмотрев