Избранное - Николай Иванович Наумов

кастрюль, происходящий от стука в днища их, или тонкое дребезжание чайников и чашек, кидаемых торговцами на прилавок в удостоверение прочности их пред покупателями, у которых разбегались глаза на сверкающие перед глазами их товары. Иной и ничего не покупал, а всё-таки теснился у прилавка, примеривая на свою голову различные шапки и шляпы, прицениваясь и к сапогам, и к рукавицам, и ко всему, на что глаза глядели, — и, махнув рукой с видом недовольства, отходил к соседнему балагану, где повторялись те же сцены.　

Мирон Игнатьевич терпеливо уверял молодую, довольно красивую женщину в прочности торгуемого ею шерстяного платка.　

— Ты, молодка, энтот плат-то и в тыщи годов не выносишь! — говорил он, пока она с боязливой нерешительностью мяла его в руках; — нить-то у него во-о-лос, без сумления! Что те, молодчик? — обратился он к подошедшему крестьянину, облокотившемуся на прилавок. — Что, говорю, покупаешь? — снова повторил он.　

— Я, брат, струмент выглядываю, да чтой-то нет, ровно, экаго! — ответил он, зорко оглядывая полки.　

— Плотничный аль кузнечный струмент-то? — спросил он. — Не сумняйтесь, молодка, то ись за верное говорю… вещь… статья! — обратился он к молодице. — Какой струмент-то, спрашиваю, званием-то?　

— Имя-то его, подь оно к Богу, твердил, твердил… да провались оно…　

— Мастерства-то ты какого?　

— Столяр! Избы рублю по деревням-то!　

— Рубанок?　

— Сказал… хе… Этот струмент я ланского года у городского мастера видел, не здешний, он сказывал! Вертит, вертит, да ах ты, братец, ну и струме-ент!　

— Напарье, коль вертит!　

— О-о! Напарье! Этот струмент… слово… имя-то вот, подь оно, и твердил!　

— Что ценой-то? — прервала его молодица, ощупавшая и тщательно осмотревшая платок со всех сторон к свету.　

— Без лихвы, красавица, полтора рубля! Самую свою цену и, ей-Богу, себе дороже: уж так единственно за прелесть твою!　

— О-отступись, за экой-то плат?　

— Без износа, лебёдка, по-о гроб жизни, и деткам впридачу!　

— Восемь гривен! — произнесла она.　

Мирон Игнатьевич молча сложил платок и, не обращая внимания, отложил его в сторону.　

— Видом-то, говорю, каков струмент-то? — снова обратился он к крестьянину.　

— То ись как бы это тебе, братец, как шило, говорю, и с такими это фигурами, а-ах ты, чёрт возьми, и в кою сторону ты им не верни, всё фигура, — объяснил он.　

— Продаёшь, что ль? — прервала его молодица, всё ещё продолжавшая стоять в раздумье.　

— Дёшево покупаешь, только домой не носишь! — ответил он. — Хошь купить, вот те рубль тридцать — последнее слово!　

— И-и, так шило, говоришь?　

— Шило, шило, совсем шило!　

— Нету этого!　

— И вижу, что нет! Не видать, как ни приглядываю, а струмент, как ни изловчись им, — всё фигура!..　

— А-а, фигура?　

— Фигура, фигура, друг! И выдумали же, говорю, а? А что бы, к примеру, ты за экой самовар с меня спросил? — указав на среднего формата самовар, стоявший на окраине полки, спросил он.　

— Десять рублёв!　

— Цена же!　

— А ты как полагал?　

— Ну да, оно, известно, всякому своё! Струмент-то вот этот, братец, а? И твердил званье-то его, лопнуть… и… уж без уступочки за самовар-то?　

— Гривну для почину!　

— А-а! Ну, да что говорить, одно слово — вешшь. Дочку я замуж сооружаю, вот дело-то!　

— За кого?　

— Вдовый мужик-то, братец, и да вот, поди ты, не пьющий, нет энтого баловства-то за ним! Ну, так бабы-то говорят, вишь, самовар надоть да перину, а я-то, признаться, боле за струментом!　

— У тебя деньги-то есть ли? — выслушав его, неожиданно спросил Мирон Игнатьевич.　

— Деньги-то? А на что бы это тебе?　

— Любопытно бы!　

— Не полагай… Мы ноне с деньгой!　

— То-то, коли ты для одного разговору, так отваливай, и без тебя много шляющих-то! И ты, молодка, тож не затеняла бы свету, не по нраву цена, ну и подь в другое место, вернее будет.　

Мужичок, сооружающий замуж дочь, конфузливо почесал в затылке, бесцельно посмотрел в сторону.　

— Сторони-ись! — крикнул, оттолкнув их от прилавка, крестьянин средних лет, в новом зипуне, с заломленной на затылок шапкой; в лице его сияло самое весёлое довольство. — Видал ты столько денег, а-а? — обратился он к Мирону Игнатьевичу, развернув руку и показывая ему скомканный в ней пучок ассигнаций. — Много?　

— Не считал, — отвечал он.　

Вслед за ним из-за угла быстро вывернулась молодая красивая женщина и, подхватив его под руку, с силой оттащила от прилавка. Повернувшись к Мирону Игнатьевичу, увлекаемый, среди общего хохота сидельцев и толпившихся у балаганов крестьян, только кивнул ему головою и крикнул: «Знай!».　

— Ай, баба! А-ах-ха-ха-а! Как она его! — прыснул седой как лунь старик в поношенной малке и, всплеснув руками, даже присел от удовольствия. — Ну-у, а что, купец, у вас в городах-то есть экие бабы? — наивно обратился он к Мирону Игнатьевичу.　

— Худой-то посуды везде много! — ответил тот.　

— И ей-Богу! А-ах, как ты верно это, ну и купе-ец! Давай мне за энто обутки, утрафил ты мне энтим словом-то.　

— По зубам дать, помягче, аль пофорсистей, кожаные, с подбором? — спросил он.　

— Свистун у меня, люби его Бог, ноготь экой, в палец растёт! — пояснил он.　

— И с ногтём исшо, а-ах ты, старый! Гляди-ко!　

— С ногтём! А ты как бы думал? — говорил он, ощупывая поданные ему Мироном Игнатьичем кошомные валенки. — А жидковаты ровно? — спросил он.　

— Внучаты доносят, — не ты!　

— А робят-то, то ись, не было, вот, друг, болезнь какая! — пожаловался он.　

— Что ж так обштрафился, а?　

— И радел, сердцем радел, — не было! — с тоскою в голосе ответил он.　

— Помочь бы сделал!　

— А-а, на ложе-то это? — с удивлением спросил он.　

— Худую-то полосу ведь завсегда помочью вспахивают, и был бы с урожаем без горя, не догадался, старый, а? — насмешливо спросил Мирон Игнатьич.　

— Строго-ой я… о-о!　

— А-а-а!　

— На энти дела… у меня баба в струне.　

— А старый, говоришь, а?　

— Не диви… хе!.. старый… Ты, к примеру, что