Избранное - Николай Иванович Наумов

и глаза всегда молчаливого Рубца. Он был жалок; молодёжь смеялась над ним, он покорно улыбался в ответ на насмешки　и шутки их. Однажды Рубца, работавшего в разрезе вместе с Ежом, надсмотрщик ударил по голове за какую-то сделанную им ошибку. Удар был так силён, что Рубец упал. Остальные рабочие, привыкшие к этим сценам, не обратили на неё внимания; но не то было с Ежом. Помогши Рубцу подняться на ноги, он тихо спросил надсмотрщика: «Кого ты бьёшь? Есть ли в тебе душа… одумайся!..». Немногих слов этих было достаточно, чтобы надсмотрщик накинулся и на непрошеного заступника. Но едва он ударил Ежа, как в виду всех рабочих покатился кубарем. С налитыми кровью глазами, с лицом, искажённым бешенством, Ёж убил бы надсмотрщика, если бы вовремя не отняли его рабочие. «Задеру, задеру насмерть!» — кричал управляющий, приказав привести к себе Ежа, когда ему доложили о поступке его. Но, вероятно, и по фигуре пришедшего к нему Ежа, и по тону, каким он произнёс: «Дери! я здесь!» — управляющий понял, с кем имеет дело, и молча ушёл в свой дом. В тот же день Ежа перевели в дальний разрез на тяжкую работу, куда обыкновенно посылали только опальных рабочих. «Ну-у, несдобровать Ежу!» — шёпотом говорили между собой рабочие, зная, что управляющий не из тех, которые прощают обиды…　

Но возвращаюсь к началу рассказа. Закрепив один бродень, Ёж продолжал ту же работу над другим, изредка поправляя светильню чадившего жировика и прислушиваясь к шедшему около него разговору.　

— Жиру мужику нагуливать и свыше дозволения нет! — произнёс весьма пожилой рабочий, с большою лысиной на широкой голове и, высучив на голом колене толстую нитку вдвое, вдел её к свету в иглу и обвёл слушателей лукаво-насмешливым взглядом. — Жир мужику — баловство, на то об тебе и пекутся, чтоб ты не вырос свыше меры, а вырастешь — ну и обровняют с того конца, где у нашего брата ума боле. Ты вот погляди на скотину: поколь у ней рёбра напоказ — смирна, а нагуляла жиру за лето — отколь и прыть возьмётся! Так и мужичье дело. Дай-ко бы мужику завсе сытым быть… и-и неспособился бы! Что около сытого коня, то и около сытого мужика, други, ходи с оглядкой — бры-ы-ык-нёт! Сытого-то мужика в узкий хомут не впряжёшь!　

— Нешто, Фрол Иваныч, мужиков-то впрягают? — прервал его молодой парень с худой, впалой грудью, сидевший поодаль от всех.　

— Мужик-то, почитай, чище другой лошади на вожже-то ходит!　

— Впервой слышу!　

— А тоже лезешь с людьми разговаривать! Э-эх, Анчут, Анчут! Голова-то с овин, да в овине-то клин! Знай же, что промеж тобой и скотиной та разница: на скотину хомут силой надевают, а ты в него сам лезешь да ещё потуже затягиваешься! И хомут этот — невидимка, простому человеку даже не в примету! А что, к слову спросить, Данила Филиппыч, — обратившись к Ежу, спросил он, — никак, у нас ноне с тобой до последней петли затянуто?　

— Тугонько! — ответил Ёж, взбросив волосы и открыв лицо, с которого не сходило весёлое настроение.　

— Много, по-твоему, денег-то придёт?　

— Не выговоришь…　

— О-о! Выходит кругло ж, а?　

— И кошеля экого не знаю, где подобрать, куда б скла-а-асть!　

Фрол Иваныч вместо ответа хихикнул как-то в себя и мотнул головой.　

— Ноне, Фрол Иваныч, в плисе не защеголяем, — продолжал Ёж, — у всех тугонько!　

— Не пораспустить ли, а?　

— Боятся!　

— Не натёрло ещё, выходит?　

— У иного и перетёрло, да, вишь, трахтуют, кабы волдырь не сплыл: уж больно садко!　

— Не раскачались, — погоди!　

— Не-е-ет, Данилушка! Видал, чего былиночка-то боится? Не дождя, не грозы, не холодной росы, а острой косы!　

— Фрол Иваныч! — вступился грубый голос, заглушивший собой и говор, и смех. — А ты слыхал ли, косы-то бояться, и былью б не расти! Да вот растёт же?　

— Слыхал я это, Панфилушка, а вот ты-то слыхал ли: зёрнышко-то на мякине держится, да через мякину и кормится, а всё как нардеет, так мякину же к земле клонит, а не мякина его… отгани-ко вот…　

— И прибауток же… ах ты, братец мой… и где это он наковырял их!　

— Наковыряешь… как шестьдесят-то семь годков Богу и великому государю отслужишь. Много я видывал, други! Видывал, как и зерно мякину гнуло, а колоски с корешком вырывало! Не видал одного только, да и не увижу, чтоб мякина зерно пригнула. И всё, други, скажу: ровно прежний-то народ покрепче был, а нонешний что-то жидковат!　

— На худой пашне, дядя, и хлеб неиздашен, — заметил кто-то из окружающих.　

— Э-э-эх!.. одна бы пашня-то и уход-то один бы, да уж так… На крупный народ неурожай пошёл, куда ни погляди… Ах, даже говорить-то…　

— Аль устал?..　

— Устанешь. Язык-то мозолить надоело, и он, что брус, стирается.　

— Стало быть, худой брус, коли стирается. Добрую-то брусину не скоро сотрёшь.　

— Сотрёшь и добрую!.. Ржавое железо всякий брус портит, верь!　

— Памфил Карпыч, ты с ним не спорь! Загадки пойдёт метать, хошь тын городи! И кто это, дядя Фрол, тебя учил им?　

— Учил-то меня один бы с вами учитель, да, вишь, не всем, погляжу, эта грамота далась…　

— Я, дядюшка, первый неграмотный, ты меня в своё слово не путай!..　

— Ты, Анчутушка, и сам в своём слове запутаешься.　

Общий взрыв хохота прервал Фрола Иваныча, даже сам Анчутка захохотал и закашлялся, схватившись рукою за грудь. Между тем около Фрола Иваныча понемногу стали группироваться и остальные рабочие.　

— Ох, горе да нужа, голод да стужа всему, други, научат, — продолжал Фрол Иваныч, — только не всякой смышлён из энтой грамоты-то выходит!　

— Обшлифовала тебя, Фрол Иваныч, наука-то! должно, с неё у тебя и голова, што пузырь, гола!.. — послышалось из среды столпившегося кружка.　

Большинство рабочих давно уже покинуло свои занятия и стеснилось около словоохотливого Фрола Иваныча.　

— А ты, Данилушка, штой-то плотно броденьки-то чинишь?.. Аль путь-то далёк, а? — с лукавой улыбкой спросил он Ежа.　

— Моё, Фрол Иваныч, дело такое: не знаешь, где ляжешь, не чуешь, где встанешь! Хочу ноне своим неводом рыбу ловить.　

— Закидывай, Данилушка, мутное