Избранное - Николай Иванович Наумов

— Становись, дядя Фрол, старый ум молодому заручка. Хошь пуху не добудем, да перьё отстоим. Что ж, братцы, пойдёт кто в поплавки к моему неводу, а? — взбросив волосы и весело посмотрев на окружающих, спросил он.　

Фрол Иваныч, низко наклонившись над работой, чтоб скрыть выступившую на лице усмешку, быстро замотал в воздухе иглой.　

— А глыбко ты будешь закидывать-то, Данила Филиппыч?..　

— Рыба-то поверху не плавает, а по дну! — с улыбкой ответил он.　

— С нашего брата пух щиплют — не спрашивают, больно аль нет; так и нам — закидывать, так уж во всю мерёжу!.. — произнёс из толпы пожилой старик.　

Кто знаком с русским простолюдином, тот, вероятно, замечал, с какой иногда изумительной лёгкостью возбуждается он. Одного едкого намёка, острого слова бывает достаточно, чтоб пред ним выяснилась истина, до тех пор и не зарождавшаяся в уме его. Но благодаря этой лёгкости возбуждения он и действует без определённого плана. При всём запасе энергии, в которой нельзя ему отказать, у него недостаёт твёрдости выдержать до конца в предпринятом деле. Так и теперь, затаённая дума каждого нашла верный отголосок в общем ропоте неудовольствия, всё более и более возвышавшемся в среде рабочих.　

— Не совсем же ржаво железо-то, Фрол Иваныч, а? — окликнул, подмигнув на гудевшую толпу, молодой парень с курчавыми светлыми, как лён, волосами. — Точил, точил да и на-точи-ил!　

Вместо ответа Фрол Иваныч, также усмехнувшись как-то вовнутрь, молча наклонился над своею работой. Фрол Иваныч, как и Ёж, пользовался большим авторитетом в среде рабочих. В грубых, но крайне подвижных чертах его лица выражалось много ума и самого наивного добродушия. Небольшие серые глаза в старческих покрасневших веках, окружённые сложною сетью точно иглою проведённых морщин, казалось, не могли выражать иного чувства, кроме смеха, но смеха, никого не оскорбляющего. Это был человек того типа людей, жизнь которых всегда составляет противоречие с выводами, какие они способны делать благодаря своей наблюдательности. Они всегда бескорыстны вследствие своей безграничной доброты и, несмотря на весь свой опыт, на все уроки жизни, всегда доверчивы к людям. Никто не способен к такой самоотверженной дружбе, как они, и никто не способен в то же время сделать так много зла — при всей своей доброте и незлобивости, — как они, под увлечением охватившего их чувства. Податливость их натуры способствует уживчивости во всякой среде, при всяких обстоятельствах. Они иногда пользуются значительным влиянием на окружающих, и в то же время никто более, как они, не нуждается в посторонней поддержке, в подчинении влиянию людей, часто стоящих далеко ниже их по своим нравственным качествам, но имеющих более устойчивый характер.　

Между Фролом Иванычем и Ежом, несмотря на противоположность их характеров, существовали самые тёплые, дружеские отношения. Подобная дружба, не охлаждающаяся ни при каких обстоятельствах, часто встречается в быту народа. У простолюдина нет ничего заветного для любимого человека. Хозяйство их взаимно открыто для пользования друг у друга. Они без спросу берут лошадей, вещи, если встречается　в них надобность, берегут в случае отлучек оставляемое на их попечение хозяйство с большей заботливостью, чем собственное. Обмануть друга, выдать его в несчастии считается преступлением, для характеристики которого нет и слова.　

— Раскачало, Данилушка, мякину-то, быть дожжу с градом! — с иронией произнёс Фрол Иваныч, обратившись к Ежу. — Устояла б только!　

— Устоит!　

На следующий день во флигеле, примыкавшем к главному зданию прииска и квартире управляющего, с вывеской на дверях «Контора», с утра густою массою теснились рабочие. Комната, занимаемая конторою, была обширна. В одном углу её, огороженном плотною решёткою, сидел главный конторщик, молодой человек с длинными белокурыми волосами. Двое помощников и человека три конюхов окружали его. Несмотря на бессонную ночь, проведённую за сведением расчётов, и конторщик, и помощники его были в весёлом расположении духа: для них, как и для рабочих, окончание утомительного приискового сезона и выезд на зиму в города — самое весёлое время. В среде рабочих шёл оживлённый говор и смех. Несмотря на то что дверь была раскрыта настежь и осеннее утро, наступившее после ненастной ночи, было морозно, в комнате царствовала невыносимая духота. У небольшой дверцы, около решётки, стоял конюх, отворяя её для пропуска за решётку вызываемых в алфавитном порядке рабочих. Расчёт их не представляет продолжительной процедуры. Рабочий получает на руки билет, хранящийся в конторе, и при нём счёт, в котором выписывается всё забранное им, с цифрой стоимости каждой вещи или продукта. Во избежание тесноты рассчитанного рабочего выпускали из конторы в противоположную дверь, также охраняемую конюхом. В то время как в задних рядах рабочих слышался смех и говор, в передних, жавшихся у решётки, наблюдалось молчание. Каждый из рабочих зорко следил за всеми действиями конторщика и особенно за одним из помощников его, сидевшим по правую сторону стола, около высоких стопок ассигнаций и медных и серебряных монет.　

— Николая Митрича с зимним деньком, что с горячим блинком! — произнёс вдруг протеснившийся к решётке молодой парень с бойким, выразительным лицом, вытянувшись во фрунт перед решёткой.　

Выходка эта была встречена общим прокатившимся в толпе смехом; конторщик поднял голову и улыбнулся:　

— Ты всё с шуточками, не унялся ещё!　

— Мяли, Николай Митрич, да отстали; из неспорой глины, сказывают, горшка не обожжёшь! Не томите душ-то в отпущении грехов! — заключил он, кивнув головой на рабочих.　

— Абрамов! Егор Абрамов!.. — произнёс конторщик, глядя на толпу.　

К решётке протеснился молодой, неуклюжий на вид парень.　

— Иди, растопыривай карманы-то! — сострил конюх, затворяя за ним решётку.　

— Тридцать два рубля восемьдесят три копейки! — подавая ему билет, счёт и деньги, произнёс конторщик.　

Молча приняв деньги, Абрамов медленно пересчитал их и, немного подумавши, с расстановкой повторил:　

— Так энто тридцать-то два рубля всего? Ловко!　

Гул смеха был ответом ему.　

— Ловко… ай, ай! — снова повторил он, по-видимому, не придя ещё в себя от поразившей его цифры. — Энто за какие ж бы провины обшарпали-то?　

— Тебе дан счёт, и считай, — ответил тот, не глядя на него.　

— Считай! Ты мне словом скажи. Я вот ещё неграмотный!　

— Акимов!.. — вместо ответа выкликнул конторщик.　

Толпа снова заколыхалась, давая дорогу хромоногому старику с худым, морщинистым лицом, обросшим клочками волос вместо бороды. Войдя за решётку, он