Избранное - Николай Иванович Наумов

— Зачем же брал, если он дурен и дорог? Ведь не навяливали силой?　

— Оно точно! Да ведь хоша народ мы и тёплый, а всё своя-то овчина не греет… Холодно — и плачешь, да берёшь.　

— А согрелся, так и хозяйский зипун показался дорог и худ?　

— Да от него согреву-то немного видали, Василь Никитич. Только слава, што на плечах зипун, а всё более из своей же каменки пару в кулаки поддавали. Так уж будьте по-божески, не обидьте сирот, спустите ценки-то! Лишняя сотенка хозяйского кармана не натрудит, а бедному человеку помога. Но не же на золотце-то урожай Бог послал, а хозяевам-то заручка через наши же ручки плывёт!.. У путного хозяина, Василь Никитич, сказывают, и скотина хворает, так уход видит; а ведь мы тоже божье творенье, уж снизойдите, не вычитайте хворых-то дней из платы! Навек ведь мы богомольцы за вас!　

— Прежде чем говорить-то бы всё это, ребята, да бунт-то затевать, спросили бы, могу ли я ещё спустить цены-то? Разве моё добро, разве я хозяин ему? Кого спросят, какое я имел право самовольно распорядиться чужим добром, вас или меня, а?..　

— Известно, вас, это точно-с!..　

— А-а-а!.. А что же я должен буду ответить на это?..　

— Не мне бы вашу милость учить, да уж коли приказываете, поперёк воли начальства не пойдём! Ответьте, ваше почтение, что я, мол, не скариотский Ирод, и у меня, мол, душа есть! Э-э-эх, ваше почтение, Василь Никитич! Привёл бы вам Бог на наших-то кормах денёчек побыть, так поосунулись бы, румянчик-то с личика — что девичья притирка — к ночи бы пооблез! От одного битья-то вашего не одна спинка погодку чует. Много православных за нонешнее лето вынесло на них зарубочек на память о вашем раденье и добродетели к нам! Вот Иван-то Малый совсем без ног, неси его теперь, как молоденца малого, в дом-то! Придёт, что к пустому срубу, ни поесть, ни погреться! А вы и тут вычли все дни! Господи, да неуж к человеку у вас и жалости-то нету! Что ж, значит, и последний час кого настигнет — и тут иди робь! За мужика, ваше почтенье, некому стоять; у него нет защитников, всякий только и норовит из его же овчинки шубку сшить, — так уж вы, ваше почтение, в свою-то речь хозяев не путайте. Мы тоже люди бывалые. Родились-то хоша и дураками, а знаем, что вы тут хозяин, в вашей воле всё! Так уж рассчитайте вы нас по-божески, а без энтого мы ноне и миром положили обратной дорожки в лесу не прокладывать!　

— А-ай, Ё-ож, важно! И ей-Богу, правда!.. — проносилось в колыхавшейся толпе всё время, когда говорил он.　

Положение Кудряшова было более чем жалко: он то бледнел, то краснел, но всё-таки настолько владел собой, что сохранил весёлое выражение в лице.　

— Молодец, Ёж! Молодец!.. Теперь вижу, что недаром тебя окрестили так, — шутливо ответил он наконец, фамильярно потрепав Ежа по плечу через разделяющую их решётку.　

— Он у нас парень — голой рукой не хватай, ваше почтение! — со смехом откликнулись в толпе.　

— А задали вы мне, ребята, задачу! Как и быть-то с вами? — задумчиво произнёс Кудряшов. — Ну, я спущу цену, облегчу вас, — а что же хозяева на это скажут? Да у меня ещё, молодцы, и денег-то не хватит!　

— Неуж обнищали, ваше почтение?..　

— В обрез, милые! Ведь нам хозяева-то присылают — не разгуляешься, а дай Бог у нитки с ниткой концы сплесть!　

— Свои потревожьте; хозяева вашу милость не обочтут! — с иронией ответил Ёж.　

— Свои!.. А ты считал в моём-то кармане?　

— Мы, ваше почтение, и в своих-то отвыкли высчитывать, так уж нам ли чужой мерить, глубок аль мелок?　

— И спроси прежде, ещё есть ли своё-то?　

— Полагать бы надоть…　

— Почему-ж… ну-ко?　

— По приметам бы…　

— Каким? Что на лбу написаны?　

— По нашей, по мужичьей примете мы судим. На нашу сметку, ваше почтение, коли у человека денег нет, так он и ростом ровно пониже выглядит, и с лица будто темней! А человек с деньгой, не во гнев вашей милости, и белей, и румяней… И усмешка на алых устах, и живот, как у вашей же милости!　

— Ну, так вот что, молодцы, слушайте, — обратился к толпе управляющий.　

Толпа стихла и сдвинулась к решётке, надавив на передние ряды.　

— Так и быть, исполню вашу просьбу, спущу вам по рублю… довольны ли?..　

— Обрадовал, ха-ха-ха… ну-у! — прокатилось в толпе. — На помин по душе хватит!　

— Ну, по скольку же, наконец?　

— Самонастоящую хозяйскую ценку прикиньте, будьте милостивы! А рублик-то мы уж на расходы жертвуем, будто как хозяйские убытки прикрыть…　

— Не мелко же ты забрёл, любезный!　

— В глыбком месте более простору, ваше почтение, по крайности, есть где поплавать, ручки, ножки расправить.　

— Не могу! — решительно ответил управляющий.　

— Ва-аше почтение!　

— И не просите, не могу! Что можно сделать, то сделаю по совести. А больше не просите!　

— Ах, ваше почтение, на всё бы власть ваша, да уж коли вы не можете — что ж, и мы своё слово колышками подопрём!　

— Слово… какое слово?　

— Обратной дорожки в лесу не протаптывать!　

— Силой хотите принудить, что ли?　

— Силой-то и детёныш у матки молока не выпросит, а всё более лаской, ваше почтение! Мы с доброго слова просим!　

— Вы одумайтесь, чего вы просите!.. — прервал его взволнованным голосом Василий Никитич.　

— Одумайся-ко ты, ваше почтение! — выдвинувшись к решётке, произнёс Фрол Иваныч. — Наша-то дума надумана!　

По лицу Василия Никитича внезапно пробежало весёлое настроение. Он широко улыбнулся, раскрыл глаза, в которых просвечивалась лукавая насмешка.　

— Ну что ж… ребята, как же, а? Хозяйские цены взять, что ли, а?.. — весело спросил вдруг он. — А?.. обрадовать…　

— Истинно, ваша милость! То ись ах как обрадуете!　

— А надброс-то ваш брать, а? — заигрывающим голосом продолжал он.　

— Рублик-то-с?　

— Ха… ха… ну, ну, что делать! — обратился он к