Избранное - Николай Иванович Наумов

— И бери! Рыбу бери! Я не стою! Тебе боле надоть!　

— Слышь, голова, отдаёт, так чего ж?　

— Без препоны… бери! — решительно повторил Кулёк.　

— Возьмём, не затрудним тебя, не сумняйся! — с иронией ответил ему Пётр Матвеевич, — а ты, коли добром отдаёшь, покажи её, где она!　

— Не касающе меня энто дело, — ты ж сказал, что не я хозяин, а ты!.. А хозяин сам должен знать, где его добро лежит. — И, отойдя от печи, он сел на скамью и, опустив голову обхватил её руками.　

Все молчали.　

— Энто докедова ж будет, а? Голова!..　

— А-а-ах, отступиться б! — произнёс Роман Васильевич, махнув рукой. — Кулёк, а-а Кулёк, ну те к Богу, ра-азвяжись за один конец, может, и тебе Бог на твою долю пошлёт!　

— Я не хозяин своего добра, меня и не спрашивай: веди их в амбар, пусть грабит! — обратился он к жене, всё время молча стоявшей у печи, грустно подпёрши рукою щёку и время от времени утирая передником накатывающиеся на глаза слёзы.　

Молча взяв из-за печки ключ, она вышла из избы, хлопнув дверью. Пётр Матвеевич поднялся с лавки и пошёл за ней, а за ним и Роман Васильевич. Выходя из избы, он взглянул на Кулька, сидевшего в том же положении, и остановился, но, покачав головой, вздохнул и молча вышел.　

На дворе их ожидали Авдей и Семён. Отворив амбарушку, стоявшую у заборчика из плетня, жена Кулька прислонилась　к нему и, закрыв лицо передником, зарыдала. Роман Васильевич, стоя в стороне от неё, то качал головою, то под влиянием волнующей его мысли махал рукой и хотел сказать что-то, но произносил одно только: «А-а-ах!». Но что выражало это «ах» — раскаяние ли о своём вмешательстве, сожаление ли к нужде Кулька или сознание собственной беспомощности — трудно было определить. Вообще трудно угадать, что думает русский мужичок, произнося какое-нибудь любимое им междометие или почёсывая в затылке. А Пётр Матвеевич не уставал тем временем хозяйничать: опытной рукой выбирал он зарытых в снег, набросанный в амбарушке, осётриков, чалбышей, нельм. Попадал ли ему под руку крупный муксун, он брал и муксуна. Выйдя из избы и прислонясь к косяку двери, Кулёк молча глядел, как Семён и Авдей нагружали полы своих полушубков отборной рыбой и складывали её в розвальни. Лицо его горело, в глазах выражалась бессильная злоба, а судорожное подёргивание углов губ доказывало, что, несмотря на всю его сдержанность, нервы его усиленно работали.　

— Не забыл ли чего оставить, оглянись! — с злою усмешкою спросил он, когда Авдей и Семён с грузом рыбы, сев в розвальни, отъехали от ворот и Пётр Матвеевич направился к калитке.　

— Не ушаришь, — лаконически ответил он.　

— Пошли тебе Господь грабленное-то впрок положить.　

— Не брезгливы! Нам всё впрок, — тем же тоном ответил Пётр Матвеевич, выходя вслед за Романом Васильевичем в калитку. — Захаживай, коли пристегнёт напасть-то! — крикнул он, затворяя её за собою.　

Кулёк присел на крылечко и, опустив голову, заплакал. Грустно видеть, когда плачет ребёнок, не сознающий серьёзных невзгод жизни, горе которого так же мимолётно, как тень от облака, набежавшего в ясный солнечный день. Прошла минута, исчезла тень — и он ещё с невысохшими слезами на глазах улыбается и резвится, забыв о горе. Но скорбно видеть, когда плачет взрослый человек тем тяжёлым грудным плачем, который сильнее недуга подтачивает силы и часто оставляет на всю жизнь неизгладимые следы в чертах лица и в характере. Вот этим-то надрывным плачем от шумной Волги до пустынных Оби и Енисея нередко оплакивает русский мужичок свою горькую долю, свою безысходную нужду!　

Покончив со своими должниками, Пётр Матвеевич с наступлением сумерек, когда в селе стала стихать дневная деятельность и меньше встречалось на улицах народа, прошёл позади дворов в волостное правление, где жил волостной писарь Борис Фёдорович Мошкин, около пяти лет самовольно управлявший волостью. Человек он был угрюмый, молчаливый, и ходил постоянно с повязкою на щеке, снимаемой им только в дни приезда исправника и других властей. Зная его влияние на общественные дела, каждый торговец, приезжавший на Юровую, считал долгом приносить ему известную дань, с которою пришёл теперь и Пётр Матвеевич. Свидание их было весьма продолжительно и, должно быть, по своим результатам приятно для Петра Матвеевича, так что, возвратившись домой, он долго сидел и улыбался, барабаня всевозможные знакомые ему мотивы и насвистывая: «Я посею, сею, млада-молоденька!». Когда же хозяйская племянница, стройная краснощёкая девушка, внесла ему ужин, он, забыв свою степенную солидность, неожиданно щипнул её за один из концов шейного платка, падавшего на высокую грудь, заставив её от этой любезности вскрикнуть и присесть.　

— А-а-а, испужалась? — со смехом произнёс он. — А-ах, ха-ха-а, а ты бы, молодка, того… около старика-то пообихаживала, у старика-то карман то-о-олст, э-эх-хе-хе-е, горячая жилка! — И он снова хотел повторить свою любезность, но горячая жилка, стыдливо закрывшись передником, убежала и более не возвращалась.　

Вкравшееся в ум Романа Васильевича сомнение в законности установленной крестьянами таксы на рыбу не покидало его. Выбрав первую же свободную минуту, он пошёл к писарю с намерением выведать его мнение, но, не подавая вида о настоящей цели своего посещения, издалека, стороной, между разговором, коснулся этого вопроса, намекнув и на то обстоятельство, «как-де, есть ли что в законе касательно этаких бунтов, и точно казна потерпит от этого ущерб?». И Борис Фёдорович, зараньше уже подготовленный дальновидным Петром Матвеевичем, с первых же слов сказал ему: «Есть!», и что «стачки, устанавливаемые скопом, воспрещены», и «если они не примут своевременных мер против неё, то дело может принять для них весьма неприятный оборот», и в подкрепление своих слов вычитал ему те статьи закона, где говорилось о стачках и о возмущениях, производимых скопом. Роман Васильевич, не доверявший Петру Матвеевичу, не ожидал подобного известия. Но перед таким авторитетным аргументом, какой привёл ему Борис Фёдорович, он растерялся, упал духом и, по обыкновению, посетовал и на свою долю, и на общество, избравшее его головой.　

Результатом происшедшего между ними совещания о принятии предохранительных мер было то, что на другой же день в волости назначили сходку, на которую повестили всех крестьян-рыбопромышленников. Самые бедные, вроде Кулька, Вялого и Кондратия Савельича, не оповещались: все знали, что они придут и без повестки — потолкаться в толпе, послушать, о